— Свет, ну зачем ты машинку двигаешь, кто туда полезет? — не понимал Андрей, наблюдая, как жена в пятницу вечером выметает из-за стиральной машины пыль, две прищепки и давно потерянную крышку от шампуня.
— Твоя мама полезет, — отвечала Светлана, не разгибаясь. — Она туда двадцать семь лет заглядывает, с тех пор как я в вашу семью пришла.
— Да она просто руки мыть ходит.
— Руки она моет секунд десять, а в ванной стоит минуты три. Ты хоть раз задумывался, что она там делает?
Андрей не задумывался. Ванная его интересовала, только когда там пропадала горячая вода или начинало капать к соседям. Тамара Ильинична двадцать восемь лет проработала комендантом общежития строительного техникума и до сих пор с удовольствием вспоминала свои субботние обходы. Студенты, по её словам, всё самое интересное прятали за батареи и за стиральные машины: кипятильники, грязные носки, немытые кастрюли, а однажды она вытащила из-за машинки живого ежа. Привычка заглядывать в щели осталась у свекрови на всю жизнь, и Светлана за эти годы научилась держать щели в образцовом порядке.
Юбилей решили отмечать дома. Андрей сказал, что в кафе дорого и шумно, а дома все свои, никто не торопит, и сын с невесткой живут через две остановки. Светлана спорить не стала, взяла на работе два отгула, два дня перемывала кафель, разбирала антресоли и готовила, и к субботе квартира была такая, что не стыдно хоть министра принимать.
Свекровь, как всегда, приехала на час раньше остальных.
— Я помочь, — объявила она с порога и первым делом отправилась мыть руки.
Светлана резала хлеб и считала про себя. Где-то на второй минуте Тамара Ильинична вышла из ванной, держа двумя пальцами серый мужской носок.
— Андрюшин, — сообщила она, аккуратно положив находку на стиральную машину. — Я так, к слову.
— Мам, это я утром в душ ходил, он упал, наверное, — смутился Андрей.
— Я ж ничего не говорю, — пожала плечами свекровь. — Упал так упал. У меня в общежитии тоже всё само падало.
Светлана промолчала, унесла носок в корзину для белья, а мужу, пока мать не видела, показала кулак.
Потом подтянулись остальные гости: золовка Инна с мужем Валерой, сын Кирилл с женой Алёной и Люба, коллега Светланы по архиву. Расселись, заговорили все разом, Валера по привычке громче всех. Тамара Ильинична оглядела комнату и задержалась взглядом на полке, где стояли три толстых альбома.
— Альбомы свои всё держишь, — заметила она. — Это ж сколько в них пыли. Я бы давно на антресоль убрала.
— Там открытки с восемьдесят девятого года, Тамара Ильинична, — спокойно ответила Светлана. — Мне их девочка из Дрездена присылала, мы со школы переписывались.
— Девочка из Дрездена давно бабушка, а пыль всё та же, — отрезала свекровь, и Валера одобрительно хохотнул.
Подарки были хорошие, обычные: конверты, цветы, коробки в блестящей бумаге. Когда очередь дошла до Тамары Ильиничны, она встала, одёрнула кофту и достала из сумки голубой конверт с серебряными буквами.
— Я долго думала, что тебе подарить, — начала она торжественно. — Вещей у вас и так полно, ставить некуда. Деньги дарить неприлично, ты не девочка. Поэтому вот, подарок с пользой.
Светлана открыла конверт и, не сообразив сразу, прочитала вслух:
— Сертификат. Генеральная уборка квартиры. Клининговая компания «Чистая линия».
Пару секунд за столом было тихо, а потом Валера захохотал так, что звякнули тарелки.
— Тамара Ильинична, вот это вы приложили! Двадцать с лишним лет вас знаю, а такого не ожидал.
Следом прыснул Кирилл, за ним засмеялся Андрей, и даже Люба, которая на чужих праздниках обычно сидела тихо, прикрыла рот ладонью. Алёна неуверенно улыбалась, явно не понимая, можно тут смеяться или нет. Только Инна почему-то не смеялась, а очень старательно резала на мелкие кусочки мясо у себя в тарелке.
— А что смешного? — не поняла свекровь. — Специалисты придут, всё отмоют, как положено. Будет хоть с чем сравнить.
После этих слов мужчины засмеялись ещё громче, а Валера полез за салфеткой вытирать глаза.
— Мне бы такой на гараж, — простонал он. — Тамара Ильинична, а на машину у них ничего нет?
— Спасибо, Тамара Ильинична, — улыбнулась Светлана. — Очень неожиданно.
— Пользуйся на здоровье, — кивнула свекровь и села на место с видом человека, который всё сделал правильно.
Светлана положила конверт на полку рядом с альбомами и пошла на кухню за горячим.
Гости разошлись к десяти. Кирилл с Алёной помогли вынести мусор, Люба в прихожей шепнула, что завтра всё обсудят, а Андрей повёз мать домой. Вернулся он через час и сообщил, что мама, как всегда, попрощалась у подъезда и велела не провожать, потому что ему завтра рано вставать.
Светлана к тому времени перемыла всю посуду и стояла у раковины с последней сковородкой, хотя та давно была чистая.
— Ну ты чего надулась? — осторожно спросил Андрей, заглянув на кухню. — Мама же от души.
— От души дарят то, что человеку нужно, — ответила Светлана. — А мне при всех вручили намёк, что у меня грязно.
— Да какой намёк, у нас чисто.
— Вот именно, что чисто. Я два дня машинку двигала, кафель тёрла, антресоли разбирала. А твоя мама нашла носок и подарила мне уборщиц.
— Носок-то мой был, — справедливо заметил муж.
— Вот тебе бы она уборщиц и дарила.
Андрей сел за стол и подцепил вилкой оставшийся кусок рулета.
— Свет, ну ты маму знаешь. Она человек практичный, ей неудобно было просто деньги в конверт сунуть. Я, кстати, глянул в интернете, такая уборка почти двенадцать тысяч стоит. С её пенсии это серьёзно. Не пожалела, между прочим.
— Лучше бы пожалела, — вздохнула Светлана.
Обижалась она не на конверт. За двадцать семь лет она от свекрови много чего слышала и почти ко всему привыкла. Когда родился Кирилл, Тамара Ильинична неделю жила у них и переглаживала все пелёнки с двух сторон, потому что в общежитии девочек так учили. Когда они переехали в эту квартиру, свекровь приехала со своим ведром и перемыла полы после Светланы, объяснив, что после переезда надо мыть «по-настоящему». Лет пятнадцать подряд она дарила невестке на Новый год фартук. Фартуков набралось шестнадцать, потому что однажды свекровь забыла, что уже дарила, и подарила ещё один на Восьмое марта. Светлана давно перестала вынимать их из пакетов.
Но всё это было по-семейному, без свидетелей. А сегодня смеялись все, и не тише других смеялся её собственный муж.
— Ты смеялся, — сказала она.
— Не громче Валеры, — возразил Андрей.
— Валера мне не муж.
Андрей помолчал, доел рулет и честно признал, что получилось некрасиво.
— Но смешно же было, Свет. Она так торжественно встала, кофту одёрнула, я думал, там путёвка какая-нибудь в санаторий. А там уборка.
— А мне было не смешно.
— Ну не нравится, не пользуйся, — предложил муж. — Отдай кому-нибудь. Алёнке вон отдай, они вечно жалуются, что все выходные на уборку уходят.
— Я ещё подумаю, — сказала Светлана и убрала конверт в ящик комода, подальше от альбомов.
Полночи она потом прокручивала в голове «будет хоть с чем сравнить» и придумывала ответы, которые надо было сказать за столом. Ответы получались хорошие, только опоздали часов на шесть.
В понедельник про сертификат знал весь архив. Люба рассказала историю в лицах ещё до начала рабочего дня, и в отделе, где хранители разбирали поступившие дела, разговор о работе так и не начался.
— Света, это плевок, — горячилась Люба. — Я бы этот конверт ей обратно в сумку сунула, прямо при всех. Пусть сама уборщиц вызывает.
— Да вы что, это же мечта, — не соглашалась Даша, которая пришла к ним прошлой весной сразу после института. — Я бы за такой подарок свекровь расцеловала. Мы с мужем каждую субботу полдня выясняем, чья очередь ванну мыть.
— Ты, Дашенька, ещё не понимаешь, — вздохнула Нина Степановна, которая работала в архиве дольше всех. — Дело не в подарке, а в том, как его вручили. Мне невестка на шестидесятилетие подарила абонемент в бассейн. Я третий год думаю, на что она намекала, на фигуру или на возраст.
— Может, просто хотела, чтобы вы плавали? — растерялась Даша.
— Может, и хотела, — согласилась Нина Степановна. — Только я с тех пор с ней настороже.
— Она сказала, будет хоть с чем сравнить, — напомнила Светлана, и Люба развела руками, мол, а я что говорила.
— А может, она правда хотела как лучше? — не сдавалась Даша. — Просто сказать по-человечески не умеет. Бывают же такие люди.
Спорили до обеда. Даже заведующая, заглянувшая узнать, почему в отделе так шумно, выслушала историю и сказала, что лично она обиделась бы страшно, но сертификатом воспользовалась бы обязательно.
Вечером позвонила Алёна.
— Светлана Петровна, вы только не обижайтесь, — начала невестка издалека. — Но если сертификат вам не нужен, может, нам отдадите? Мы с Кириллом все выходные на уборку тратим, а у меня квартальные отчёты, я и так не высыпаюсь.
— Алён, а ты считаешь, это нормальный подарок? — спросила Светлана.
— Ну, мне бы такой подарили, я бы обрадовалась, — честно ответила Алёна. — А вам, наверное, обидно. Вы же хозяйка.
Что ответить на это «вы же хозяйка», Светлана не нашлась и пообещала подумать. После разговора она достала конверт из комода, чтобы проверить, можно ли вообще передать сертификат другому человеку или он именной.
Двадцать четыре года в архиве приучили её читать любой документ до последней строчки, включая самую мелкую печать. Сертификат оказался на предъявителя, без адреса, на квартиру до шестидесяти метров. А в нижнем углу совсем мелко было напечатано: «Дата выпуска: 14.11.2025. Срок действия: 12 месяцев».
Четырнадцатое ноября Светлана знала прекрасно. В этот день родилась Тамара Ильинична, и в прошлом году она отмечала семидесятипятилетие в кафе на набережной. Светлана тот вечер хорошо помнила, потому что сама заказывала торт и сама договаривалась с администратором о зале. И помнила, как Инна вручила матери голубой конверт с серебряными буквами, а свекровь заглянула внутрь, сразу убрала его в сумку и до конца вечера разговаривала с дочерью сквозь зубы.
Инна ответила после первого гудка, как будто ждала звонка.
— Догадалась всё-таки, — сказала она вместо приветствия. — Я так и знала, ты ж у нас архивная.
— Значит, твой сертификат?
— Мой, чей же ещё, — вздохнула золовка. — Я его маме на юбилей дарила. Одиннадцать девятьсот, между прочим, ещё и со скидкой брала.
— А почему он у меня оказался?
— А ты слушай. Мама тогда обиделась насмерть. Сказала, что она двадцать восемь лет за чистотой у трёхсот студентов следила, а родная дочь держит её за неряху. До самого Нового года со мной только по делу разговаривала. Я, когда в субботу этот конверт у неё в руках увидела, чуть со стула не упала.
— Я заметила, ты мясо очень мелко резала, — сказала Светлана.
— Я его чуть в фарш не превратила, — призналась Инна, и обе засмеялись.
Потом золовка помолчала и спросила уже совсем другим голосом:
— Свет, а ты у мамы когда последний раз была? Не у подъезда, а в квартире.
Светлана стала вспоминать и с удивлением поняла, что точно сказать не может. Года два назад, а может, и больше. Тамара Ильинична всегда приезжала к ним сама, свой день рождения отмечала в кафе, а на приглашения в гости отвечала, что дома у неё тесно и принимать негде.
— Вот и Андрюха так же, — продолжала Инна. — Сумки ей по субботам возит, звонит снизу, она спускается, забирает, чмокает его в щёку и наверх. Мол, нечего тебе по пятому этажу без лифта бегать, ты и так весь день по шахтам лазишь. А он и рад.
— А ты как узнала?
— А я в прошлом октябре зашла без звонка. Бумаги на субсидию занести, у нас в управляющей компании как раз перерасчёт был. Мама дверь открыла, а дальше прихожей не пустила. Только мне и прихожей хватило. Журналы пачками чуть не до потолка, коробки, на кухне плита чёрная. И это мама, которая студентов за одно пятно на полу на неделю дежурить ставила.
— Как же так вышло?
— Колени у неё, — объяснила Инна. — На табуретку она не залезет, ведро не поднимет, под ванну не наклонится. А признаться, что не может, для неё всё равно что звание сдать. Она же комендант.
— А ты помочь не предлагала?
— Предлагала. Сказала: мам, давай я в выходные приеду и всё перемою. Она меня выставила, сказала, что она ещё не при смерти и сама справится. Тогда я и купила этот сертификат. Думала, она для виду обидится, а потом потихоньку вызовет, никто ж не узнает. А она его год в серванте продержала и тебе вручила, ещё и с речью.
— А почему Андрею ничего не сказала?
— Мама с меня слово взяла, — ответила Инна. — Андрюше ни слова, он расстроится, у него работа нервная. Он для неё до сих пор маленький, а ему пятьдесят два года.
Светлана повертела сертификат в руках.
— Инн, а почему она его именно мне подарила, как думаешь?
— А ты сама подумай, — усмехнулась золовка. — На подарок тратиться не надо, это раз. А два, признать, что уборка нужна ей, она не может. Значит, пусть будет, что нужна тебе. Мама в своём репертуаре. И срок, кстати, четырнадцатого ноября кончается. Так что мои двенадцать тысяч скоро сгорят, если ты ничего не придумаешь.
Андрей выслушал жену молча, а потом сказал, что Инка всегда всё преувеличивает.
— Она с детства такая, — махнул он рукой. — Палец прищемит, а крик на весь подъезд. Я у мамы каждую субботу бываю и ничего такого не видел.
— Где ты бываешь? — уточнила Светлана.
— У мамы, где ещё.
— У мамы в квартире или у мамы у подъезда?
Андрей хотел ответить сразу, но запнулся и начал вспоминать вслух. Позапрошлой весной менял ей смеситель на кухне, это точно. Летом привозил новую табуретку, но мать встретила его на площадке четвёртого этажа и забрала табуретку сама. Зимой она болела, и он оставлял пакеты под дверью, потому что она просила не звонить и не поднимать её с кровати. А потом как-то само собой сложилось, что он звонит снизу, она спускается, и это всех устраивает.
— Я всю жизнь лифты чиню, — растерянно сказал он. — Двадцать лет по всем подъездам района. А к матери на пятый этаж полтора года не поднимался.
Он тут же набрал мать и включил громкую связь.
— Мам, я в субботу приеду и поднимусь, кран посмотрю.
— Какой кран? — насторожилась Тамара Ильинична. — У меня всё работает.
— Ну мало ли что. Посмотрю заодно.
— Андрюша, не выдумывай. Пятый этаж, а ты после смены. Сумки внизу оставишь, я спущусь.
— Мам, я поднимусь.
— Нечего тебе подниматься, — отрезала она таким голосом, каким, наверное, когда-то отправляла студентов перемывать коридор. — Всё, у меня передача начинается.
И положила трубку. Андрей ещё посидел молча, а потом спросил, давно ли Светлана знает.
— С сегодняшнего вечера, — ответила она. — Инна маме слово дала.
— Слово она дала, — проворчал Андрей. — А я ей кто, сосед? Ещё и сертификат этот. Я ж тебе про двенадцать тысяч рассказывал, как мама не пожалела.
— Это Инкины двенадцать тысяч.
— Да понял я уже, — буркнул муж. — Получается, мама при всех подарила тебе то, на что сама целый год обижалась. А я сидел и ржал.
— Ты смеялся, — поправила Светлана. — Ржал Валера.
— И что теперь делать будем?
— В субботу поедем вместе, — сказала Светлана. — А как подняться, я придумаю.
В субботу они подъехали к старой пятиэтажке за рынком. Андрей позвонил снизу, как обычно, и через несколько минут Тамара Ильинична вышла из подъезда в пальто, накинутом на домашний халат. Увидев невестку, она остановилась.
— О, и Светлана, — удивилась свекровь. — Чего это вы вдвоём?
— Мимо ехали, Тамара Ильинична, — улыбнулась Светлана. — Только мне бы к вам в туалет, мы на мосту час в пробке простояли.
Отказать в такой просьбе было нельзя, и свекровь это понимала.
— У меня не прибрано, — предупредила она.
— Я с закрытыми глазами схожу.
Тамара Ильинична помолчала, но развернулась к подъезду. Андрей подхватил сумки. На третьем этаже он остановился перевести дух, и мать посмотрела на него с жалостью.
— Вот поэтому я тебя и не пускаю. Сам лифты чинишь, а сам задыхаешься.
— Мам, тут лифта нет.
— Вот и я про то.
У двери квартиры свекровь обернулась и сказала то, чего Светлана за двадцать семь лет от неё ни разу не слышала:
— Только не разувайтесь. Полы немытые.
Инна ничего не преувеличила. В прихожей вдоль стены стояли перевязанные бечёвкой пачки «Работницы» и «Огонька», на них коробки с пустыми банками. На кухне плита была в чёрных кругах нагара. При этом скатерть на столе лежала чистая, чашки в сушилке стояли вымытые, полотенца висели ровно. Всё, что было на уровне рук, свекровь держала в порядке, а всё, что выше плеча и ниже колена, будто перестало для неё существовать. Пыль лежала на шкафу и на люстре, а под ванной, куда Светлана по свекровиной привычке заглянула, пока мыла руки, стоял таз с замоченным бельём.
Когда она вышла, Андрей стоял в комнате перед сервантом. Светлана подошла и тоже остановилась. За стеклом, там, где у её собственной мамы когда-то стоял хрусталь, ровными рядами были расставлены открытки. Калининград, Казань, Алтай, Карелия, Суздаль, Байкал, все, которые Светлана за двадцать пять лет присылала свекрови из отпусков. На каждой её рукой было написано: «Тамаре Ильиничне от Светы и Андрея». Стекло было протёрто только снизу, докуда доставала рука.
— Насмотрелись? — спросила Тамара Ильинична из прихожей. — Туалет нашла?
— Нашла, спасибо, — ответила Светлана. — Тамара Ильинична, я про сертификат знаю.
— Инка, значит, растрепала.
— Инна ни при чём. Там дата выпуска напечатана, четырнадцатое ноября. Я двадцать четыре года в архиве, у меня на даты глаз.
Свекровь прошла в комнату и села на диван.
— Ну и что, — сказала она. — Мне он ни к чему, а тебе пригодится. Ты работаешь, у тебя времени нет.
— У меня машинка отодвинута, — напомнила Светлана.
— Носок-то был.
— Мам, почему ты молчала? — не выдержал Андрей.
— А что говорить? — повысила голос Тамара Ильинична. — Что мать старая стала? Я двадцать восемь лет за триста человек отвечала. У меня на этажах чище было, чем у иных дома, директор техникума ко мне советоваться ходил. А теперь я на табуретку залезть не могу, ведро поднять не могу. И что, я вам это рассказывать буду? Чтоб вы меня жалели?
— Мы бы помогли, — сказал Андрей.
— Знаю я, как вы бы помогли. Приехали бы, всё перемыли, а потом всю жизнь вспоминали.
— А мне, значит, можно было при всех вручить, чтобы посмеялись? — спросила Светлана.
— Я не для смеха дарила, — буркнула свекровь. — Это Валерка заржал. И этот тоже, — кивнула она на сына.
— Я смеялся, мам, — поправил Андрей. — Ржал Валера.
— Ты молодая, — сказала Тамара Ильинична уже тише. — Тебе не стыдно чужих людей в дом пустить, пусть себе моют. А мне стыдно. Я бы к ним вышла, как на обход, только проверяли бы уже меня.
Светлана подумала и села рядом с ней на диван.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте по-честному. Сертификат вы мне подарили? Подарили. Значит, он мой, и я им распоряжаюсь как хочу. А я хочу, чтобы уборка была здесь.
— Ещё чего не хватало, — возмутилась свекровь. — Подарки не передаривают.
— Вот и я так думаю, Тамара Ильинична.
Свекровь открыла было рот, закрыла его и вдруг засмеялась, впервые за весь разговор.
— Ну, Светка, — сказала она. — Бюрократ ты архивный.
— Есть такое дело, — согласилась Светлана. — А открытки мои зачем храните? Вы ж говорили, от них одна пыль.
— От альбомов пыль, — уточнила свекровь. — А это мне. Ты их пишешь, марки клеишь, на почту ходишь. Сейчас так никто не делает, Инка вон картинки в телефон присылает. А у меня Байкал в серванте стоит. Только протереть его некому, высоко.
Потом она долго молчала и наконец сдалась.
— Ладно. Но только при мне, я всё сама проверю. И Инке ни слова.
— Инна всё равно узнает, сертификат на её деньги.
— Тем более ни слова, — отрезала Тамара Ильинична.
В «Чистой линии» трубку взяла спокойная девушка-администратор, которая, похоже, за смену слышала и не такое.
— Сертификат на предъявителя, адрес любой в пределах города, — объяснила она. — Площадь до шестидесяти метров. Вынос мусора оплачивается отдельно, если набирается больше трёх мешков.
Мешков явно набиралось больше, поэтому Андрей сказал, что вынесет всё сам. Уборку назначили на субботу, за неделю до конца срока.
К приезду бригады Тамара Ильинична надела выходную блузку, как на смотр. Светлана привезла ей из дома один из шестнадцати фартуков.
— Наденьте, Тамара Ильинична, а то испачкаетесь.
— Так это ж мой, — узнала свекровь. — Я тебе его на семнадцатый год дарила, с петухами.
— Вот и пригодился.
Приехали две девушки: старшая, Гульнара, лет сорока, и совсем молоденькая Вика. Тамара Ильинична встретила их в прихожей и сразу перешла к делу.
— Начинаем сверху, — распорядилась она. — Шкаф, люстра, антресоли. Кто ж с пола начинает.
— Мы так и начинаем, — невозмутимо ответила Гульнара. — У нас технология.
— У меня тоже была технология. Двадцать восемь лет.
— Тогда вы нас поймёте, — улыбнулась Гульнара и полезла на стремянку.
Андрей тем временем таскал вниз журналы, и каждую пачку мать провожала, как родную.
— «Работницу» не трогай, там выкройки.
— Мам, ты двадцать лет не шила.
— А вдруг начну.
— Давайте одну пачку оставим, самую нужную, — предложила Светлана. — А на остальное я опись составлю, по годам. Если что понадобится, найдём в библиотеке.
Слово «опись» на свекровь подействовало, как будто вещь, записанная в список, уже не пропадала насовсем. Светлана села на кухне с блокнотом, а Андрей сделал одиннадцать ходок на пятый этаж и на последней сказал, что теперь понимает, зачем людям лифты.
Ближе к обеду позвонила Инна. Тамара Ильинична вздохнула и ответила, стоя в коридоре, где как раз гудел пылесос.
— Да, Инночка. Ничего не делаю, телевизор смотрю.
— А что у тебя так гудит? — громко поинтересовалась Инна, и Светлана поняла, что золовка всё прекрасно знает и просто развлекается.
— Передача про пылесосы, — не моргнув, ответила свекровь. — Интересная. Всё, потом поговорим.
Вика отвернулась к стене, чтобы не рассмеяться.
К пяти часам квартиру было не узнать. Гульнара собрала инструменты и сказала, что можно принимать работу. Тамара Ильинична принимала её так, как когда-то принимала комнаты перед заселением: медленно прошла по квартире, открыла духовку, заглянула в сервант, где Байкал и Карелия стояли протёртые до блеска. Потом зашла в ванную, наклонилась, насколько позволяли колени, и заглянула за стиральную машину.
— Ну что, девушки, — сказала она, выпрямившись. — На четвёрку.
— А почему не на пятёрку? — обиделась Вика.
— Пятёрку я за двадцать восемь лет два раза ставила, и оба раза потом жалела, — объяснила свекровь. — Визитку оставьте. Мне раз в месяц надо будет. За свои.
Девушки уехали, Андрей понёс вниз последние мешки, а Светлана уже снимала с вешалки куртку, когда свекровь сказала:
— А у тебя я за машинку больше заглядывать не буду.
— Это почему? — удивилась Светлана.
— А чего там смотреть, — пожала плечами Тамара Ильинична. — Я ж не слепая. У тебя на линолеуме полосы от ножек свежие. Ты её к каждому моему приезду двигаешь, двадцать семь лет уже.
— А зачем тогда заглядывали?
— По привычке, наверное. Да и проверить надо было, не перестала ли.
— А носок как же?
— А носок был Андрюшин, — развела руками свекровь. — Тут уж я не виновата.
Настя – тридцать три несчастья