— Так, Лидку с детьми в большую комнату, они до августа поживут, а ты, Свет, в выходные на терраске перекантуешься, не баре.
Света поставила сумку с электрички на пол веранды. На столе уже лежал расчерченный от руки график — кто и в каком месяце занимает участок.
Тёща, Раиса Павловна, разгладила бумагу пухлой ладонью с массивным золотым перстнем. Рядом стояла её сестра, тётя Зоя, и открывала дверцы кухонного шкафчика — изучала, что где.
Девять дней как схоронили Андрея. Девять.
— Раиса Павловна, какой график?
— А такой. — Тёща постучала пальцем по листу. — Земля простаивать не должна. Лида с ребятишками всё лето тут, ей в городе с двумя тяжело. Серёжа с Наташей в июле приедут картошку окучивать. Тебе — выходные, и хватит с тебя. Ты ж тут так, сбоку припёка.
Сбоку припёка.
Света сняла куртку, повесила на гвоздь у двери. В доме пахло чужими вещами — Лида уже завезла коробки, они громоздились в коридоре.
— Дача оформлена на Андрея, — ровно сказала Света.
— Вот именно что на Андрюшеньку, — тётя Зоя выставила на стол свою банку с огурцами, по-хозяйски, будто к себе домой приехала. — На сыночка Раечкиного. А теперь, царствие небесное, кому отойдёт? Матери и отойдёт. Кровь-то материнская.
— Зоя дело говорит, — кивнула тёща. — Я сына родила, растила, последнее ему отдавала. А ты кто? Жена. Жёны приходят и уходят, а мать одна.
Света молчала. Смотрела, как тётя Зоя двигает её, Светины, чашки в дальний угол шкафа, освобождая место под свои банки.
Двушку в Подольске они с Андреем брали в ипотеку, первый взнос — её, с продажи бабушкиной комнаты. Дачу покупали четыре года назад, шесть соток с домиком, три двести. Раиса Павловна тогда денег не дала ни рубля. «У меня пенсия, я не банк».
— Чего стоишь? — тёща глянула снизу вверх. — Чайник поставь, гости с дороги. Лида сейчас детей привезёт, кормить надо.
— Гости, — повторила Света.
— А кто? Не баре, чай. Лида — золовка твоя, родная Андрюшина сестра. Имеет полное право.
Лида приехала через час — на такси, с двумя пакетами и сыном Денечкой лет восьми. Второй пакет — продукты, выгрузила на стол, не глядя на Свету.
— О, тёть Свет, ты тут? — Лида чмокнула воздух у её щеки. — Мам, я в спальню вещи, да? Денечке отдельная комната нужна, он у меня нервный, ему режим.
— Конечно, доченька, — расцвела Раиса Павловна. — В спальню, в спальню. Света на терраске поспит, ей же только на выходные.
Денечка немедленно полез в холодильник, достал Светину колбасу, начал отдирать плёнку.
— Дениска, не лезь руками, — машинально сказала Света.
— А чё, жалко? — Лида вскинулась. — Ребёнку колбаски жалко? Ну ты даёшь. Мам, ты слышала?
— Слышала, — поджала губы тёща. — Вся в свою породу. Жадные они там у себя в Подольске.
Света прошла к окну. Постояла. За стеклом качались флоксы, которые Андрей сажал в мае.
Он копал ямки и говорил: «Свет, к августу зацветут, увидишь». Не увидел.
— Я внесу ясность, — сказала Света, повернувшись. — Андрей оформил дачу на меня. В прошлом году. Дарственная.
В кухне стало тихо. Тётя Зоя замерла с банкой в руках.
— Чего? — Раиса Павловна нахмурилась. — Какая дарственная? Врёшь.
— Год назад. У нотариуса на Советской. Шесть соток и дом — моя личная собственность. Согласие на это не требуется, одна подпись дарителя.
— Это с чего вдруг он на тебя переписал? — тёща повысила голос. — Мать живая, а он чужой бабе?!
— Жене, — поправила Света.
— Да какая ты ему жена! — Раиса Павловна привстала со стула. — Восемь лет прожили, а детей нет! Пустоцвет! Андрюша из-за тебя без наследников остался, род прервался!
Света опустила руку на спинку стула. Постояла секунду. Денечка перестал жевать, смотрел снизу.
— Без наследников, — сказала Света. Тихо. — Хорошо.
Она достала телефон. Открыла приложение банка, развернула экраном к столу.
— Вот тут видно. Платежи по ипотеке за квартиру — с моей карты. Сорок два месяца. Вот целевой перевод на дачу — три двести, мой счёт, назначение «покупка садового участка». Раиса Павловна, вы перевели за эти годы ноль.
— Я мать! — выкрикнула тёща. — Я не обязана!
— Не обязаны, — согласилась Света. — И не делили бы то, чего не давали.
Тётя Зоя поставила банку на стол. Тихо. И вдруг сказала:
— Рай, а Андрюша-то осенью звонил, помнишь, хвастался — «всё, говорит, на Светку переписал, чтоб ей спокойно было». Ты ж сама мне пересказывала, гордилась ещё.
Раиса Павловна обернулась к сестре, как ужаленная.
— Зоя! Ты чего несёшь?!
— А чё? — Зоя пожала плечами. — Было же. По громкой ты мне его включала, я слышала. Он так и сказал — на Светку.
— Включала, — повторила Света. — На громкую.
Лида заёрзала.
— Мам, ну если правда дарственная… Мам?
— Молчи, Лида. Нет никакой дарственной. — Раиса Павловна не дала дочери договорить. И осеклась.
За столом стало видно: тётя Зоя отодвинулась вместе со стулом, чуть в сторону от сестры. Лида подтянула к себе Денечку, обняла, будто прикрылась им.
— Покажи бумагу, — потребовала тёща уже тише. — Где она? Нету у тебя ничего.
Света прошла к своей сумке. Достала тонкую папку. Вынула один лист — копию дарственной, с печатью нотариуса. Положила на стол поверх рукописного графика.
— Оригинал в банковской ячейке. Это копия. Читайте.
Раиса Павловна склонилась над листом. Губы её шевелились. Палец с золотым перстнем пополз по строчкам — «даритель», «одаряемый», метраж, кадастровый номер. Дошла до подписи сына. И до даты.
Рука с перстнем медленно опустилась на клеёнку.
— Так это что ж, — проговорила она. — Выходит, я тут… в гостях?
— Выходит, — сказала Света.
Тётя Зоя начала собирать свои банки обратно в пакет. Молча.
— Лида, — Света повернулась к золовке. — График забери. И коробки из коридора. Денечке колбасу можешь оставить, доел уже.
Лида вскочила, засуетилась, потащила пакеты в спальню — выгружать обратно то, что завезла.
— Куда же мы на ночь глядя? — растерянно сказала Раиса Павловна. — Электрички уже…
— Такси до станции я вызову, — Света открыла приложение. — Раз. Уже едет. Двенадцать минут.
— Светочка, — тёща сменила тон, голос пополз вверх, жалобный. — Ну Светочка, мы ж семья. Андрюша бы не хотел, чтоб мать на улицу… Я ж не со зла, я по горю сама не своя…
— По горю, — сказала Света. — Девять дней график чертили. По горю.
Раиса Павловна посмотрела на неё. И голос её на одной фразе перестал быть жалобным — стал твёрдым, злым:
— Пожалеешь ещё. Одна останешься, никто к тебе не приедет.
— Как-нибудь, — сказала Света.
Через две недели от соседки по даче, тёти Гали, что через забор, Света узнала: Раиса Павловна слегла «на нервной почве» и теперь обзванивает родню, рассказывает, как невестка выгнала её, больную, из родного сыновьего дома на улицу. Версия гуляла по семье. Тётя Зоя, говорят, слушать перестала — у них с сестрой вышла размолвка из-за того осеннего звонка.
Лида объявилась через десять дней. Не с извинением — с просьбой. Денечке путёвка в лагерь горит, не займёт ли Света тысяч сорок, по-родственному. Света сказала «не займу» и положила трубку.
Брат Андрея, Серёжа, тот, что собирался в июле «картошку окучивать», не позвонил ни разу. Картошку никто не сажал.
Флоксы зацвели в августе. Розовые.
Света выкопала из земли рукописный график, которым Лида в первый день прикрыла рассаду от солнца, отряхнула. Бумага раскисла, чернила расплылись. Бросила в ведро для костра.
Замок на калитке сменила в субботу. Новый, с двумя ключами. Второй убрала в карман.
Доверили квартиру тёще и отправились в круиз