Рулетка щёлкнула и уползла в корпус. Антон присел на корточки и поставил карандашом крестик над плинтусом.
– Ань, придержи у батареи, – сказал он. – Два двадцать до угла. Шкаф сюда войдёт, только дверцы будут в притык.
После свадьбы мы собирались жить у меня, а вещей у Антона набиралось на целую комнату, и мебель мы подбирали второй месяц. Я держала конец ленты и смотрела, как он пишет размер прямо на обоях. Обои эти он и клеил в мае, после смен, и потолок красил тоже он.
– Запиши сразу всё, что докупить, – сказала я. – Шкаф, комод, стол под ноутбук.
– Стол потом. Сначала шкаф. – Он кивнул в сторону прихожей. – Твои же коробки в коридор выехали.
Стояли они там с воскресенья: я освободила Антону полки в шкафу, а своё оттуда выгребла.
Было пятое июля, суббота, до свадьбы оставалось два с половиной месяца. Накануне мама отвезла в ресторан аванс – восемьдесят тысяч за зал и меню на сорок человек, и с того дня у нас было два разговора: про ресторан и про то, как нам вдвоём разместиться в однушке.
– Мама просит без ведущего, – сказала я. – Говорит, конкурсы эти позорные.
– Пусть без ведущего. – Он сунул рулетку в карман и поднялся. – Слушай, а документы на квартиру у тебя где лежат?
– В комоде, в синей папке. А что?
– Да ничего. Думаю, как после свадьбы правильно всё сделать.
Я пошла на кухню и поставила чайник. Он пришёл следом и сел на угловой диванчик, который мы собирали вдвоём в июне.
– Оформлена на тебя одну? – спросил он.
– На меня. Ты же документы видел, когда за ремонт брался.
– Видел. Я про то, как оно дальше будет.
– А дальше живём, – сказала я и достала кружки.
– Пропиши меня после свадьбы.
– Пропишу. Хоть в понедельник после загса.
– Мать с утра звонила, – сказал он. – Спрашивала, как у нас с жильём решено.
– А что с ним решать? Мы тут уже год ужинаем.
– Ужинать одно, а жить другое.
Он помолчал, покрутил в пальцах ложку.
– А по уму надо пополам, – сказал он. – Чтоб как у людей, а не как у чужих.
– Пополам – это как?
– Половину на меня оформишь. Дарственную или как оно там делается.
Чайник щёлкнул. Я разлила кипяток и только потом заметила, что бросила себе в кружку два пакетика.
– Прописать пропишу, – сказала я. – Долю не дам.
– Красиво.
– Тош, я на эту квартиру пять лет собирала. Четыре года на двух работах сидела, в отпуск не ездила ни разу. Остальное дали родители: мама продала бабушкину комнату, папы к тому времени уже не было, и его деньги мама сюда же положила. Ты за что просишь половину?
– Я двести тысяч сюда вложил, – сказал он. – Плитка, двери, ламинат – всё моё. И два месяца выходных.
– Вложил. Я спасибо говорила и ещё раз скажу.
– Спасибо в документы не вклеишь, – сказал он.
– Значит, будем считать? – Я поставила перед ним кружку. – Тогда посчитаем и материалы твои, и мои пять лет. Только это уже не семья, а смета.
Он ничего не ответил. Отодвинул чай, встал и подошёл к стене. И ладонью стёр карандашные метки, одну за другой, как пыль снимал.
– Тогда шкаф пока не заказываем, – сказал он.
– Тош.
– Мать просила полку прикрутить, – сказал он. – Я поеду.
В духовке стояла курица, ей оставалось минут сорок. Он обулся, взял ключи со шкафчика в прихожей и уехал.
Курицу я достала в девятом часу и ела одна, стоя у плиты. Метки он стёр не до конца: над плинтусом остался серый карандашный след, и я его не трогала.
Через две недели Галина Ивановна позвала нас на обед. С пирогом. За по года мы у неё обедали два раза.
Пирог был с капустой, и первый кусок Галина Ивановна положила мне.
– Ешь, ешь, – сказала она. – Худая. Мужа кормить нечем будет.
Кухня у неё маленькая, стол у окна, и за столом сидели пятеро: она, Антон, я, Ксюша и соседка тётя Валя, которая зашла вернуть форму для кекса да так и осталась. Мирон, Ксюшин сын, возил по линолеуму машинку.
Про свадьбу поговорили быстро: платье, роспись в двенадцать, автобус для гостей из района.
– А жить-то где будете? – спросила тётя Валя.
– У меня, на Кирова, – сказала я. – Там ремонт свежий, Антон всё сам делал.
Галина Ивановна положила вилку.
– У неё, – сказала она. – Слышала, Валь? У неё.
– А что такого? – Тётя Валя пожала плечами. – Сейчас все так живут.
– Так, да не так. У нас в роду мужик жену в свой дом приводил. Меня Юра привёл, и я не спрашивала, на кого что записано, и в паспорт ему не заглядывала.
– Галина Ивановна, я никого ни к чему не принуждаю, – сказала я. – Квартира есть, ремонт есть, зачем нам съём?
– Квартира от родителей – это не приданое, Ань. Это поводок. Сегодня ты добрая, а завтра поругались, и что? Вон отсюда, тут всё моё.
– Я такого не говорила.
– Пока не говорила. – Галина Ивановна отодвинула от себя тарелку. – Ты пойми, я не со зла. Я насмотрелась на девчонок с маминой квартирой. У них муж в доме гость: гвоздь не туда забил – и всё, ты тут никто.
– Антон в этой квартире полы стелил, – сказала я. – Какой он гость.
– Вот именно, что стелил. Своими руками, в чужое.
– Мам, ну хватит, – сказал Антон.
– А ты помолчи. Я за тебя говорю, потому что ты не скажешь.
Ксюша посмотрела на меня и отвернулась к окну. Антон в разговор больше не лез, только подливал себе компот.
– Оформите пополам, и разговоров не будет, – сказала Галина Ивановна. – Хоть на той неделе сходите к нотариусу. Тогда он мужчина, а не постоялец у жены.
– Мам, ну не за столом же, – сказала Ксюша.
– А где? На свадьбе?
Я отставила чашку.
– Галина Ивановна, а эта квартира на кого оформлена?
Она вытерла руки о полотенце.
– На меня. А что?
– Тогда всё просто, – сказала я. – Пусть Антон приводит жену в свой дом, раз в роду так заведено. Мы переедем сюда, а мою я сдам, и деньги будем откладывать. Мы с Антоном и в маленькой комнате поместимся.
Стало тихо. Машинка стукнулась о ножку стола.
– Куда сюда? – сказала Галина Ивановна. – Тут Ксюша с ребёнком.
– Ксюша с мужем разошлась в прошлом году, я помню. Она же не навсегда тут?
– Ань, – сказала Ксюша тихо.
– Что значит – Ань? Я по-человечески спрашиваю.
Галина Ивановна встала и понесла к плите чайник, хотя он был полный.
– Ты, я смотрю, за словом в карман не лезешь, – сказала она, стоя ко мне спиной. – Антон, ты слышишь вообще?
Тётя Валя вдруг вспомнила про грядки, заторопилась и ушла. Форма для кекса так и осталась стоять на подоконнике.
В машине Антон молчал до самого поворота на мост.
– Обязательно было при соседке? – сказал он.
– А про меня при соседке было можно?
Он включил радио и до дома больше не сказал ни слова.
Через полторы недели мне позвонили с незнакомого номера.
Тридцатого июля, в среду, я сидела с накладными, когда телефон зазвонил третий раз подряд. У нас в конторе перед отгрузкой всегда так: то водители, то склад.
– Анна Игоревна? – Голос был женский и бодрый. – Меня Марина Витальевна зовут, агентство недвижимости. Мне ваш номер Галина Ивановна дала. Я по вашей однокомнатной на Кирова.
– По какой моей однокомнатной?
– Ну как же. Мы её смотрели в четверг, двадцать четвёртого. С Антоном Юрьевичем. Он сказал, вы на работе, но всё согласовано. Я по документам хотела уточнить: выписка у вас свежая или заказывать будем?
Я отложила ручку и вышла в коридор, к окну.
– Марина Витальевна, давайте с начала. Кто вас впустил в квартиру?
– Антон Юрьевич. У него же ключи.
– Что вы там делали?
– Осмотр делала. Состояние, планировка, окна на юг. Сфотографировала для базы. Дом старый, но ремонт свежий, такие уходят быстро.
– Уходят куда?
Она замолчала на секунду.
– Анна Игоревна, вы меня простите. Я думала, вы в курсе. Галина Ивановна мне так и сказала: невеста в курсе, просто занята на работе.
– Расскажите, пожалуйста, что вы обсуждали. Подробно, с самого начала.
И она рассказала – ровно, будто читала с листа.
– Схема простая. Вашу однокомнатную продаём, добавляем ипотеку и берём двушку на Восточной, в новом доме. Двушка пять двести. Ипотеку считали на два двести.
– На кого ипотека?
– Заявку сначала подавали на Антона Юрьевича, но у него действующий кредит, одобрение не прошло. Поэтому оформляем на Галину Ивановну, она и пенсию получает, и работает, у неё пройдёт. Срок ей дадут короткий, лет на восемь, но платить-то будете вы вдвоём. Антон Юрьевич идёт созаёмщиком.
– А собственность на кого?
– Обсуждали долевую. Вы, Антон Юрьевич и Галина Ивановна. Она говорила, так всем спокойнее.
– Мою квартиру вы уже кому-то показывали?
– Пока нет, в базе стоит без адреса. Ждём от вас документы.
– Не ждите, – сказала я и попрощалась.
Я вернулась к столу, закрыла папку с накладными и набрала Ксюшу. Спросить хотела одно.
– Ксюш, привет. Скажи прямо, без мамы: квартира на Луговой на кого оформлена?
Она помолчала.
– На меня. Мама в мае переписала, дарственную у нотариуса сделали. Чтоб я с Мироном не боялась. А что?
– Просто спросила.
– Ань, ты только не думай. Мама сказала, ты не обидишься, вам же ваша достанется. У вас однушка своя, а у меня ничего.
Я сказала, что не обижаюсь, и положила трубку.
Значит, дома, в который Антон собирался привести жену, у Антона нет. Дом есть у Ксюши, с мая, по дарственной. А то, что мне предлагали продать, должно было стать долевым на троих: я, Антон и его мать.
Домой я приехала раньше него, разогрела ужин и села ждать. Он пришёл в восьмом часу, с пакетом, поставил в холодильник кефир. Я дождалась, пока он сядет.
– Тош, послушай. – Я положила телефон на стол экраном вверх и включила громкую связь. – Марина Витальевна? Это Анна Игоревна. Квартиру на Кирова снимаем с продажи. Из базы уберите, показов не будет.
– Хорошо, – сказала трубка. – А по двушке на Восточной бронь пока оставляем?
– Никакой брони. Собственник квартиры я, других решений не будет.
Она попрощалась и отключилась. Антон сидел и смотрел в стол.
– Мы просто посмотрели, – сказал он. – Никто ничего не продавал.
– В мою квартиру, без меня, ты привёл чужого человека и дал ему фотографировать мою комнату.
Он откинулся на спинку диванчика.
– Мать хотела как лучше.
– Ключи, – сказала я. – Сейчас.
– У меня там инструмент. Перфоратор, ящик с битами. В воскресенье заберу.
– Заберёшь, когда я дома буду. Ключи.
Он вытащил связку, снял с кольца ключ и положил на стол.
– Второй где-то в машине валяется, – сказал он. – Найду – отдам.
Уже в дверях обернулся.
– В субботу сядем у матери все вместе и решим по-взрослому.
– Что решим?
– Всё.
Девятого августа на клеёнке у Галины Ивановны лежала тетрадь в клетку. Обычная, школьная, с наклейкой от Мирона на обложке.
– Садись, – сказала она. – Я всё посчитала.
В тетради столбиком стояли суммы. Ксюша принесла чайник и села с краю. Антон сел напротив меня.
– За твою дают три восемьсот, я узнавала, – начала Галина Ивановна. – Восемьсот сразу отдадим за Антошин кредит. Он его на машину брал, и материалы тебе в квартиру из тех же денег покупал. Остальное вкладываем в двушку. Ипотеку беру на себя, мне одобрят. Оформим тоже на меня.
– На вас, – повторила я.
– На меня. Я старая, мне спокойнее. А вы после меня всё равно наследники.
– Мам, – сказала Ксюша.
– Мать дело говорит, – сказал Антон. – Никто у тебя ничего не отбирает. Всё в семью идёт.
– Я бухгалтер, я привыкла досчитывать до конца, – сказала я. – Наследники – это кто?
– Дети. Антон и Ксюша.
– Поровну?
– Дети равны.
– Значит, из моей квартиры половина уйдёт Ксюше. Я продаю жильё, отдаю восемьсот тысяч за чужой кредит, а взамен получаю половину доли в квартире, записанной на вас. Правильно я посчитала?
– Ты как считаешь-то всё, – сказала Галина Ивановна. – Не по-родственному.
– А если мы разойдёмся? – спросила я. – Не дай бог, но люди расходятся. Квартира на вас, деньги мои. Что я забираю?
– Так вы не разойдётесь.
– Это не ответ, – сказала я.
– Ань, ну ты как чужая, – сказал Антон. – Мы про свадьбу говорим, а ты про развод.
– Я про бумаги говорю. Свадьба в сентябре, а бумаги на всю жизнь.
– Дети пойдут – сама скажешь спасибо, – сказала Галина Ивановна. – В новом доме и садик, и школа рядом. А в твоей однушке куда коляску ставить, в коридор?
– Коляску я поставлю. Я в этой квартире четвёртый год живу и место всему нашла.
Галина Ивановна придвинула тетрадь ближе к себе и что-то подчеркнула.
– А Луговая? – спросила я. – Она же с мая на Ксюше. Дарственная, у нотариуса.
Ксюша уставилась в чашку. Галина Ивановна отложила ручку.
– Кто тебе сказал?
– Неважно кто. Важно, что дом, в который меня собирались привести, уже подарен. И теперь общей должна стать моя квартира.
– Ксюша одна с ребёнком осталась! – Голос у неё поднялся. – Ей куда деваться?
– Ей никуда, я всё понимаю, – сказала я. – А я с женихом, поэтому мне можно и без квартиры.
Она пододвинула ко мне тетрадь и синюю ручку с погрызенным колпачком.
– Распишись вот тут, что согласна. А то говорим-говорим, а как до дела дойдёт – ты назад.
Тетрадный лист в клетку, ручка, чужой почерк столбиком.
Я встала.
– Второй ключ от моей квартиры. Сейчас, при мне.
– Я же сказал, он в машине, – ответил Антон.
– Значит, идём к машине.
Мы вышли во двор. Он перерыл бардачок, потом карман чехла между сиденьями и развёл руками.
– Нету его тут. Дома посмотрю. Или потерял где-то.
– Тогда я поменяю замок, – сказала я. – Инструмент завезёшь в воскресенье, я буду дома. И до субботы мне не звони, я подумаю.
С балкона третьего этажа Галина Ивановна крикнула вниз, на весь двор:
– Гордая! Посмотрим, кому ты в тридцать один нужна будешь!
В понедельник мастер поменял мне личинку за двадцать минут и оставил на подоконнике три новых ключа. Я закрыла дверь изнутри, села в прихожей на пол и слушала, как в трубе за стеной идёт вода. В квартире было тихо. Первый раз за месяц в ней никто не считал, чья она и на кого её записать.
В четверг позвонила мама.
– Ань, в субботу они к нам придут. Я холодец поставлю.
– Кто они?
– Галина Ивановна с Антоном. Он звонил, извиниться хочет.
Стол накрыли у мамы, в большой комнате. Мама надела ту самую блузку, которую берегла на свадьбу, и с утра гоняла меня за хреном в магазин. Тётя Рая, мамина сестра, принесла свою наливку и села резать салат. К двум пришли втроём: Галина Ивановна, Антон и Ксюша, Мирона она оставила у соседки.
Первые полчаса всё было хорошо. Антон принёс торт, мама расцвела, Галина Ивановна хвалила холодец и спрашивала рецепт. Потом Антон отодвинул тарелку.
– Людмила Сергеевна, мы всё решили, – сказал он. – Анину квартиру продаём, берём двушку на Восточной. Дом новый, садик прямо во дворе.
Мама всплеснула руками.
– Вот и правильно! Вместе надо, с общего начинать.
– И оформим на меня, – сказала Галина Ивановна. – Чтоб надёжно.
Тётя Рая опустила рюмку на скатерть.
– Как это – на вас?
– А так. Я мать. Я никого не обижу.
Мама посмотрела на меня.
– Ань, ты чего молчишь-то?
Я отодвинула тарелку и встала.
– Раз все сели, давайте по порядку. Мам, ты только сиди, это и тебя касается. Двадцать четвёртого июля, в четверг, Антон привёл в мою квартиру риелтора. Меня не спросили и не предупредили. Чужая женщина ходила по моей комнате и фотографировала, пока я была на работе.
– Мы посмотреть только заходили, – сказал Антон.
– Дальше. План такой: мою квартиру продать за три миллиона восемьсот. Восемьсот отдать банку за кредит Антона, потому что ему самому ипотеку не одобрили. Остальное вложить в двушку, которую записывают на Галину Ивановну. Мне в этой двушке обещана доля, а квартира её, и после неё делить будут Антон с Ксюшей.
Мама сидела прямо и не моргала.
– А теперь главное, тёть Рай, вы послушайте. Своя квартира у Галины Ивановны есть, двухкомнатная, на Луговой. В мае она подарила её Ксюше. Дарственная, у нотариуса, всё честь по чести.
– Как подарила? – сказала мама.
– Она за меня боялась, – тихо сказала Ксюша.
– И правильно боялась, я не в претензии, – сказала я. – Ты одна с ребёнком, мать тебе помогла. Только мне два месяца объясняли, что мужчина приводит жену в свой дом. Так вот дома нет. Есть моя однушка, которую решили пустить на общее.
Антон встал.
– Ты всё вывернула, – сказал он. – Я в твою квартиру своё вложил и всё лето горбатился после смен.
– Вложил, – сказала я. – Двести тысяч и два месяца выходных, и я тебе за них спасибо сказала и сейчас говорю. Только квартира моя стоит три миллиона восемьсот. За двести тысяч квартиры не покупают, Тош. За двести тысяч покупают ламинат.
Я сняла с правой руки кольцо – то, с камушком, которое он надел мне в феврале, – и положила на скатерть рядом с блюдом.
– Свадьбы не будет. Гостям я позвоню сама, с понедельника.
Галина Ивановна поднялась первой.
– Слышали? Это она мне в лицо, при родне. Пойдём, Антон, тут нам не рады.
– Мам, погоди, – сказала Ксюша, но пошла за ней в прихожую.
Антон обувался долго, потом обернулся.
– Из-за метров, значит. Ты ещё вспомнишь, как одна по вечерам сидеть будешь.
– Инструмент свой забери, ты за ним так и не приехал.
Дверь хлопнула так, что на кухне звякнули стаканы. Тётя Рая вышла в коридор и закрыла её на замок.
Мама сидела и держала вилку. На блузке у неё сзади так и остался неснятый ярлык.
– Аня, – сказала она. – Я в этот ресторан аванс отвозила. Восемьдесят тысяч. Я сорок человек обзвонила, я тёте Рае платье на заказ шила.
– Мам, я всё верну.
– При чём тут деньги? – Она положила вилку на скатерть. – Ты со мной поговорить не могла? До того, как они сюда пришли? Ты меня посадила за стол, как дуру, и при чужой женщине всё выложила.
– Мам, они бы всё равно.
– Ты, оказывается, с конца июля всё знала, – сказала мама. – Две недели с лишним знала и молчала. А я холодец варила.
– Люд, ну хватит, – сказала тётя Рая. – Девочка правильно сделала.
– Правильно, – сказала мама. – Только я в этой правильности сижу в новой блузке и не знаю, кому первому звонить.
Она встала и ушла на кухню. Оттуда пошла вода. Провожать меня она не вышла.
Двадцатого сентября, в субботу, ко мне в девять утра привезли шкаф. Я расписалась в накладной и весь день просидела на полу с шестигранником. В ресторане в этот день гуляла чья-то серебряная свадьба, я видела шары на входе, когда шла за хлебом.
Аванс не вернули: в договоре стояло, что при отказе он остаётся заведению, и неважно, за сколько отказались. Восемьдесят тысяч я перевела маме в октябре. Она приняла и написала одно слово: получила.
Антон рассказывает общим знакомым, что я пожалела для семьи квадратные метры и что он в мою квартиру вложил всё лето. Ксюша написала один раз: ты всех подставила. Галина Ивановна при встрече в магазине смотрит мимо.
Мама была у меня на Новый год. Про свадьбу мы не сказали друг другу ни слова, а уже на лестнице она обернулась и сказала: могла бы и до росписи потерпеть, а там бы разобрались.
Одного я не рассчитала – что первый удар достанется ей.
Надо было сначала поговорить с мамой одной, а уж потом при всех – или в тот вечер молчать было нельзя?
А шкаф я собрала сама. Дверцы к батарее встали в притык, как он и говорил.
Нельзя так с родными — сами напросились