— Дим, ну у меня же двушка и трое детей! У вас с Леной трёхкомнатная, Лена в декрете — пусть мама у вас живёт. Я не потяну.
Раиса Михайловна переставила ходунки ближе к столу. Сесть пока не предложили.
Это была её собственная кухня на Левобережной, вечер пятницы, четыре часа как из больницы. Светлана говорила брату через мать, будто матери в комнате не было.
— Светик, ты подожди, — Дмитрий не поднимал глаз от телефона. — Давай спокойно.
— А чего спокойно? Я троих тяну, муж на вахте, какая мне мама с ходунками? Я и так на разрыв!
Раиса Михайловна дотянулась до табуретки, отодвинула. Опустилась медленно, через здоровую сторону, как учили. Шов тянул.
— Воды нет, — сказала она.
Никто не двинулся. Светлана достала из сумочки помаду — морковную, под цвет лака, — поправила на губах, не глядя в зеркало.
— Мам, ну ты сама посуди, — Светлана наконец повернулась. — Тебе же уход нужен. Перевязки, таблетки по часам. Кто будет? Я с работы прибегаю — у меня Алисочка с продлёнки, старшему репетитор. Физически невозможно.
— А Лена дома сидит, — вставил Дмитрий, по-прежнему в экран. — Ей какая разница, один лежит или двое.
Раиса Михайловна смотрела на дочь. Серьги у той сегодня были новые — длинные, гранёные, под хрусталь, ловили свет от лампы и кидали блики на стену. На такие серьги уход за матерью тоже, видно, физически невозможен.
— Я полежу неделю, встану, — сказала Раиса Михайловна. — Хирург говорил, через полтора месяца сама буду ходить.
— Полтора месяца! — Светлана всплеснула руками. — Мам, ты слышишь себя? Полтора месяца кто-то должен. Это не неделя.
Квартиру эту Раиса Михайловна с мужем получила от завода в восемьдесят девятом, на ПТО оба и отработали по сорок лет. Двушка, сорок четыре метра, второй этаж, балкон застеклённый — Виктор сам делал, до инфаркта ещё. Приватизировали в две тысячи третьем на неё одну, Виктор тогда сказал: оформляй на себя, ты у меня бухгалтер, ты не потеряешь. Не потеряла. Виктора схоронила шесть лет назад, квартиру держала в чистоте, платила вовремя, копейки лишней с детей не взяла ни разу.
— Я не потяну, — повторила Светлана, будто это был аргумент, который от повторения становится крепче.
— А давайте по месяцу, — сказал вдруг Дмитрий и впервые поднял глаза. — По очереди. Месяц у тебя, месяц у нас. По-честному.
— У меня трое! Какой месяц!
— А у меня Лена на нервах. Ты думаешь, ей в радость свекровь со швом?
И пошло. Они торговались через стол, через её голову, как на рынке торгуются за мешок картошки — кому достанется и почём. Месяц. Две недели. «А лето на даче пусть твои сидят». «А путёвку мне не тебе оплачивали». Светлана загибала пальцы с гранёными серьгами в ушах, Дмитрий считал на пальцах в ответ.
Раиса Михайловна сидела ровно. Слушала, как двое взрослых людей делят между собой её тело — где оно будет лежать, в чьей комнате, кому перевязывать.
Утром в палату к ней приходила Тоня. Антонина Сергеевна — бывшая её ученица с курсов повышения, та теперь в агентстве недвижимости, серьёзная женщина. Принесла мандарины и папку. В папке — предварительный договор. Раиса Михайловна сама её и попросила за день до операции, через медсестру передала: Тонечка, посмотри, что можно. Тоня посмотрела.
— Так, — сказала Раиса Михайловна.
Дети не услышали.
— Дим, ну будь мужиком, реши! — Светлана повысила голос. — Не я же одна! Ты старшего сестру слушать должен!
— Это я старший? Ты на год меня старше, и что?
— Я про то, что я первая родилась!
— Тихо, — сказала Раиса Михайловна.
Не громко. Но они замолчали — может, от того, что весь вечер она молчала, а тут заговорила.
Она наклонилась к ходункам. На них висела сумка — та, больничная, с которой выписывали. Расстегнула молнию. Достала папку. Положила на стол, на клеёнку в мелкий цветок, ровно между дочерью и сыном.
— Это что? — Светлана покосилась.
— Договор. Предварительный. Я продаю квартиру.
Тишина была короткая. Светлана опомнилась первой:
— Как продаёшь? Кому?!
— Пансионат в Рамони. Частный, не казённый. Доктор рекомендовал, я узнавала. — Раиса Михайловна говорила ровно, как сводку зачитывала. — Право пожизненного проживания за мной. Уход — пожизненный. Деньги за квартиру — на мой счёт. Не на ваш.
Дмитрий взял папку. Листал. Губы шевелились — читал про себя.
— Тут пожизненная рента фактически, — сказал он тихо. — Через куплю-продажу с обременением.
— Тонечка всё оформила как положено. Завтра нотариус.
Светлана выхватила у брата листы.
— Ты что творишь? — голос пошёл вверх. — Ты соображаешь вообще? Ты что, нас наследства лишаешь?!
Вот оно. Весь вечер не лишали — а как квартира поплыла мимо рук, так сразу наследство.
— Лишаю, — сказала Раиса Михайловна.
— Это наша квартира! Папина! Мы тут выросли!
— Квартира моя. Оформлена на меня в две тысячи третьем. Отец сам так решил.
— Мам! — Светлана уже почти кричала. — Тебе семьдесят! Тебе нельзя такие решения! Тебя обманули! Эта твоя риелторша тебя облапошила, а ты и рада!
— Тонечка двадцать лет с цифрами. Я тоже. Мы посчитали.
Светлана хотела ещё что-то — рука с серьгой взлетела к лицу, к виску, да там и застыла. Морковная помада приоткрылась и закрылась, без звука.
Дмитрий встал. Сказал «я сейчас», вышел в коридор. Слышно было, как набирает: «Лен. Лен, ты не поверишь». И на балкон, и дверь за собой.
Хозяин трёхкомнатной, который весь вечер прикидывал, как бы мать поделить помесячно, теперь срочно убежал на балкон — согласовывать с женой новую вводную.
— А ты сиди, — бросила Светлана уже одна, никому. — Сиди тут со своим пансионатом.
— Сижу, — согласилась Раиса Михайловна. — Воды бы.
Светлана налила. С грохотом поставила стакан, плеснула на клеёнку. Раиса Михайловна отпила. Поставила. Вытерла лужицу ладонью.
— Поздно тебе по пансионатам, — Светлана пошла в наступление с другой стороны. — Там же одни старухи доживают. Ты там за неделю зачахнешь. Мать называется — от детей в богадельню.
— Доживают, — повторила Раиса Михайловна. И поставила стакан так, что стук был слышен. — Где захочу, там и доживу. На свои.
Светлана осеклась.
Дмитрий вернулся с балкона. Стоял в дверях, телефон ещё в руке.
— Мам, — сказал осторожно. — А давай не пороть горячку. Мы же не отказываемся. Мы найдём вариант.
— Вариант я нашла. Завтра в десять у нотариуса. Тонечка заедет.
— А может, всё-таки месяц у нас? Лена согласна. Я уговорил.
Уговорил он. Двадцать минут назад готов был отдать мать сестре, лишь бы не себе, а как услышал про деньги мимо — и Лена согласна, и сам уговорил.
— Спасибо, Дима, — сказала Раиса Михайловна. — Не надо.
Светлана сгребла со стола свою сумочку, помаду, ключи.
— Ну и живи как знаешь! — крикнула от двери. — Только потом не звони, когда там тебя памперсы менять забудут! Не приду! Знать тебя не желаю с твоими бумажками!
Дверь хлопнула. Дмитрий потоптался.
— Я её провожу, — сказал. И ушёл следом.
Раиса Михайловна осталась за столом одна. Допила воду.
Три недели спустя Тоня заехала уже не по делу — мандаринов привезла, теперь уже в пансионат, тот оказался в часе езды, чистый, с садом.
— А дети-то ваши шумели, — рассказала Тоня, разбирая пакет. — Светлана юриста наняла, платного. Тот бумаги посмотрел и говорит: оспаривать нечего. Сделка чистая, собственник дееспособный, справка из больницы есть, что в здравом уме подписывала. Только деньги зря на консультацию выкинула.
Дмитрий звонил один раз. Поговорить «как взрослые люди». Раиса Михайловна выслушала, сказала «всё хорошо, сынок» и трубку положила. Лена, говорят, в их трёхкомнатной перевела свекровину несостоявшуюся комнату под детскую — так что без матери даже удобнее вышло.
Светлана не звонила. Тоня обмолвилась, что видела её в банке — серьги те же, гранёные, а лицо кислое.
Раиса Михайловна расписалась в последней графе договора — там, где постоянная регистрация перехода права. Букву за буквой, фамилию полностью, как привыкла на ведомостях.
Бизнесмен подарил девочке старую книгу с закладкой, а когда мама открыла первую страницу