Тележка встала поперёк прохода, и женщина сзади кашлянула второй раз. Инна держала в одной руке телефон, в другой — пакет сахара на пять килограммов и читала третье сообщение подряд.
«Сахару возьми ещё пять, Люся варенье будет крутить. Масла подсолнечного пять литров, только не то дешёвое, а „Олейну». Курицу три штуки. Артёмке сырков десять пачек, он растёт. Ждём к шести».
Ни «пожалуйста», ни «сможешь». Так на складе зачитывают разнарядку на смену.
Инна опустила сахар в тележку. Там уже лежали две курицы, картошка, шесть пачек творога, сосиски, четыре батона. До кассы было шагов пятнадцать.
Ноги не пошли.
Она взялась за поручень и пересчитала творог. Потом пересчитала ещё раз. Шесть пачек. Столько же, сколько в прошлую субботу.
— Женщина, вы стоите или идёте?
— Иду, — сказала Инна и пошла.
Чек вышел на семь тысяч шестьсот сорок. Она сфотографировала его, сама не зная зачем, и убрала телефон в карман.
От Твери до садоводства сорок километров, из них восемь по грунтовке. Олег вёл молча, только на яме сказал: «Опять размыло». Инна держала на коленях пакет с яйцами.
Мать вышла на крыльцо, когда они ещё заезжали в ворота.
— Чего так поздно? Люська уже банки простерилизовала, вас ждём.
— Пробка на выезде, мам.
— Пробка. Ну неси давай.
Дом Инна с Олегом ставили девять лет назад. Взяли потребительский кредит на восемьсот тысяч, купили восемь соток с сараем и старыми яблонями, дом собирали два лета. Олег сам крыл крышу, Инна сама шпаклевала. Кредит закрыли в двадцать первом.
Спальню в дальней комнате мать заняла в первое же лето. Тогда это называлось «пусть мама поживёт, ей после отца тяжело». Инна сама так сказала. Своими губами, за столом, при всех.
Теперь в дальней комнате стоял мамин комод, мамина иконка, мамины таблетки в коробке из-под конфет. Во второй комнате жили Люся с Виталиком. На чердаке — Кристина и Артёмка. Тимку определили в бытовку, где Олег держал инструмент, и Тимка не возражал, ему там нравилось.
Инна с Олегом спали на веранде. Раскладушка и старый диванчик, между ними табуретка. Через веранду ходили все, потому что другого входа не было.
— Инн, ты картошку почистишь? — крикнула Люся из кухни. — А то у меня руки в ягоде.
— Почищу.
Ужинали в восемь. За столом шесть стульев и две табуретки, а людей восемь. Инна ела стоя, у плиты, с тарелки, поставленной на тумбу. Это тоже было давно и никем не обсуждалось.
— Мам, а компот? — спросил Артёмка.
— Сейчас.
Виталик отодвинулся, погладил живот.
— По факту, Инн, ты готовишь лучше всех в этой семье. Я тебе как эксперт говорю.
— Спасибо, Виталь.
— Не, ну по факту.
Мылась Инна последней, из ковшика у бочки, потому что бак к тому времени опустевал. Она давно приноровилась: два ковшика на голову, три на всё остальное.
Ночью, когда все улеглись, Инна сказала в темноту:
— Олег.
— М.
— Мама говорит, Люся с сентября к нам переедет. В город. Пока с ипотекой не разберутся.
Олег помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы Инна поверила, будто он думает.
— Ну а куда им деваться.
— У нас двушка. Тимка в девятый идёт.
— Инн, ну потерпи. Одно лето и одну зиму. Виталик к весне встанет на ноги, он же не дурак.
— Он третий год встаёт.
— Инн.
— Что «Инн»?
Олег приподнялся на локте.
— Слушай. Давай так. Потерпи это лето, я осенью гараж продам и ванную тебе сделаю. Ты про ванную третий год говоришь. Плитка, короб, всё как ты хотела. Идёт?
Инна лежала и слушала, как в бытовке у Тимки играет что-то тихое.
— Ты мне ванную предлагаешь. За молчание.
— Я тебе ванную предлагаю за нормальную жизнь. Не выдумывай ты, ради бога.
Он лёг обратно. Через минуту дышал уже по-другому, ровно.
Инна досчитала до ста, потом до двухсот. На двухстах шестидесяти встала, прошла на кухню и налила себе воды из-под крана.
В ателье во вторник она подшивала брюки. Заказчица, женщина лет шестидесяти, стояла на табуретке, а Инна сидела на корточках с мелком и булавками.
— Три сантиметра снимаем?
— Три с половиной, наверное.
Инна поднесла мелок к ткани и остановилась. Рука висела в двух сантиметрах от штанины и не опускалась. Она смотрела на серую полоску и не могла понять, где именно провести.
— Девушка? — сказала заказчица.
— Секунду.
Инна положила мелок на пол, вытерла ладонь о фартук, взяла мелок снова и провела линию. Ровно. Три с половиной.
На руки у неё в ателье выходило пятьдесят две. У Олега с рейсами — под девяносто.
Дома Тимка сидел на кухне с телефоном.
— Мам, я узнал. Ирина Львовна берёт с сентября. Тысяча триста за час, два раза в неделю.
— Это сколько выходит?
— Десять четыреста в месяц. Она сказала, записываться надо сейчас, у неё места кончаются.
Инна поставила сумку на пол.
— Тим, давай в августе решим.
— В августе у неё не будет.
— Ну найдём другого.
Тимка положил телефон экраном вниз. Он это делал редко, и Инна всегда замечала.
— Мам. А Артёмке путёвку в лагерь на июнь кто оплатил?
— Тим.
— Я просто спрашиваю. Двадцать восемь тысяч, я слышал, как тётя Люся говорила. И планшет ему на день рождения.
— Тимофей.
— Всё, молчу.
Он ушёл в комнату и закрыл дверь. Инна постояла посреди кухни, потом достала из сумки курицу и убрала в холодильник.
В субботу она приехала на дачу раньше Олега, автобусом. Прошла через калитку, поставила сумки у крыльца и вспомнила, что забыла в машине пакет с нитками, — и тут же вспомнила, что машины нет, что она на автобусе. Стояла у бочки, соображала.
На веранде говорили. Дверь была открыта.
— Мам, она вчера на меня так посмотрела, когда я про август сказала.
— И пусть смотрит.
— Нет, ну реально, мам. Мне неудобно уже.
— Тебе неудобно. — Мать хмыкнула. — Люсь, ты только не начинай мне тут. Инка пошумит и заплатит. Виноватая она у меня, этим и держу.
Звякнула крышка от банки.
— Мам, ну ты чего.
— А чего? Я про отца скажу — она и растает. Она его не дождалась, он её звал, а она — завтра после смены. Вот и весь разговор. Мне что теперь, забыть?
— Ты ей это в глаза говоришь.
— И буду говорить. Она у меня старшая, ей и тянуть. И вообще, Люсь, ты бы помолчала. Я у тебя зимую, я тебе за зиму отдаю, ты считать умеешь.
Инна стояла у бочки. Под ногой был камень, круглый, серый, она его сама сюда положила года три назад, чтобы не расползалась глина. Подвинула камень носком кроссовка. Потом подвинула обратно.
Потом взяла сумки и вошла в дом.
— Ой, Инка! — сказала мать. — Ты чего пешком-то?
— Автобусом.
— Голодная? Там макароны есть.
— Спасибо, я поела.
Она разобрала сумки, вымыла руки и пошла чистить картошку.
Табличку Тимка показал ей в конце июня, дома, в понедельник вечером.
Началось всё в мае. Инна попросила его разобраться, что за сто девяносто девять рублей каждый месяц уходят непонятно куда. Он разобрался за пять минут. И остался в истории операций.
— Мам, ты только не ругайся.
— Что?
Он развернул к ней телефон. Таблица, аккуратная, с заголовками столбцов.
— Я посчитал.
— Тим.
— Мам, ты послушай. С июня двадцать второго по май этого. Коммуналка за бабушкину квартиру — автоплатёж, каждый месяц идёт, я проверил, — триста восемнадцать тысяч четыреста. Бабушкины лекарства и врачи — сто семьдесят две четыреста. Переводы тёте Люсе, я только те брал, где написано «до зарплаты» и обратно ничего не пришло, — четыреста восемьдесят шесть тысяч. Продукты на дачу за четыре лета, по чекам, ты их фоткаешь, — шестьсот четыре. И разное: холодильник, стиралка, крыша, скважина — сто две шестьсот.
Инна сидела и слушала.
— Итого один миллион шестьсот восемьдесят три тысячи четыреста рублей. Мам. Миллион шестьсот восемьдесят три.
— Тим, там не всё так просто.
— Я знаю. Я не про это.
— А про что?
Он забрал телефон и посмотрел на неё.
— Мам, ты для них не мать и не сестра. Ты для них номер телефона, на который деньги приходят.
Инна открыла рот и закрыла.
Тимка встал, налил себе воды, выпил и поставил стакан в мойку.
— Репетитор — восемьдесят три тысячи за учебный год, — сказал он от двери. — Это меньше, чем ты тёте Люсе за прошлый год перевела. Я не жалуюсь. Я просто чтобы ты знала, что я умею считать.
Инна убрала со стола, протёрла клеёнку и села обратно.
Она не могла сказать ему главного: что всё это построила сама. Что мать на дачу позвала она. Что первый перевод Люсе сделала она, без просьбы, потому что было жалко. Что никто её не заставлял, просто восемь лет подряд было проще заплатить, чем объяснять.
Мать позвонила в среду, в половине восьмого утра.
— Инка, слушай. Кристинке брекеты ставят, первый взнос сорок тысяч. Люська не потянет. Ты сегодня переведи, они в четверг записаны.
Инна стояла у плиты. Каша закипала, и надо было убавить огонь.
— Нет, — сказала она.
Три секунды в трубке ничего не было. Инна успела убавить огонь, поправить крышку и вытереть руку о полотенце.
— Что?
— Нет, мам.
— Ты чего это?
— Того. Не переведу.
— Инка, я не поняла. У тебя случилось что?
— У меня ничего не случилось.
— Тогда что за концерт?
— Мам, каша убегает.
Она нажала отбой и положила телефон экраном вниз. Каша не убегала. Инна помешала её ложкой, попробовала, добавила соли.
Телефон завибрировал ещё четыре раза. Она собрала Тимке контейнер, дала ему пятьсот рублей и вышла на автобус за десять минут до срока.
Мать приехала в субботу. На дачу, где Инна с Олегом ставили сетку на малину.
Вышла из Виталиковой машины и пошла по дорожке, не здороваясь.
— Ну и что это было?
— Здравствуй, мам.
— Я спрашиваю, что это было в среду?
Инна воткнула колышек и притоптала землю ногой.
— Это было слово «нет».
Мать поставила сумку на землю.
— Ты соображаешь, что говоришь? Ребёнку зубы!
— Кристинке семнадцать. У неё родители есть.
— Родители у неё! А ты Виталика видела, какие это родители? — Мать повернулась к Олегу. — Олег, ты хоть скажи ей.
Олег держал моток проволоки и смотрел в землю.
— Мам, давайте не сейчас.
— «Не сейчас»! А когда? — Мать снова развернулась к Инне. — Инка, ты на себя в зеркало посмотри. Тебе сорок шесть, ты в чужие штаны иголки втыкаешь, и всё, что у тебя есть, — это семья. И ту ты сейчас руками разводишь. Жадность — это болезнь, Инка. Она не лечится. Ты отца не дождалась, а теперь на родню сорок тысяч жалеешь.
Малина шевельнулась — Инна задела куст плечом.
— Скажи ещё раз.
— Чего ещё раз?
— Про отца.
— А что «про отца»? Он тебя звал, ты сказала — завтра. Не было завтра, Инка. И не будет.
Виталик подошёл сзади, встал в двух шагах.
— Так, давайте по факту. Все нервные, все устали. Инн, ну ты чего в самом деле. Мы же не чужие. Я не халявщик, я партнёр, помнишь такое?
— Помню, Виталь. И чем кончилось, тоже все помнят.
Мать подняла сумку.
— Ключи от дома у меня. Я тут живу с мая и до сентября буду жить, потому что это семейное гнездо, а не твоя личная собственность. Вот и весь разговор.
— Дом на мне записан, мам.
— Записан. — Мать посмотрела на неё почти с удивлением, будто Инна заговорила на непонятном языке. — Ну записан. И что?
Через неделю Олегу позвонили из банка.
Инна услышала только его половину — «да», «я понимаю», «а другой вариант есть?» — и то, как он вышел с телефоном во двор и говорил там ещё двенадцать минут. Она засекла.
Вернулся, сел на диванчик.
— Инн. Ты только не кричи.
— Не буду.
— Я у Виталика поручитель. По кредиту. Он в двадцать четвёртом машину брал, девятьсот пятьдесят. Одному банк не давал, попросил меня.
— Когда ты собирался мне сказать?
— Я думал, он выплатит.
— Он платит?
— Он с апреля не платит. Банк выставил требование о досрочном возврате. Шестьсот девяносто с копейками.
Инна села на раскладушку. Пружина просела, как всегда, и, как всегда, Инна подвинулась левее.
— И что теперь?
— Юрист сказал: поручитель отвечает солидарно с заёмщиком. Не заплатит он — предъявят мне. И суд встанет на сторону банка, тут и разговаривать не о чем.
— То есть гараж.
— То есть гараж, — сказал Олег. — Он тысяч за триста восемьдесят уйдёт. Останется триста десять. Это ещё год по двадцать семь в месяц, если Виталик не подключится.
Инна кивнула.
— Ванной не будет.
— Инн.
— Я не в упрёк. Я просто вслух посчитала.
Он потёр лицо ладонями.
— Ты пойми, я же не для себя. Он сестре твоей муж.
— Он мне никто, Олег. Он мужчина, который взял в долг чужой подписью.
В садоводстве узнали через три дня. Как — Инна не поняла, но у водоразборной колонки её перехватила Нина Васильевна с шестнадцатого участка, мамина приятельница по скамейке.
— Инна, я тебе скажу, а ты не обижайся.
— Слушаю.
— Ты мать выгоняешь.
— Я никого не выгоняю.
— Галя мне всё рассказала. Плакала. — Нина Васильевна поставила ведро. — Инна, мать одна. Другой не будет. Ты потом на кладбище наплачешься, я тебе как человек говорю. Деньги — тьфу. Деньги приходят и уходят.
Две женщины у соседней колонки перестали набирать воду и слушали.
— Нина Васильевна, а вы у неё спросите, за что она плакала.
— Да за что бы ни плакала! Мать плачет — значит, дочь виновата. Вот и вся арифметика.
Инна подняла ведро и понесла к калитке. Ведро било по ноге, и она перехватила ручку повыше.
Вечером позвонила тётя Рая, отцова сестра. Ей семьдесят четыре, она живёт в том же доме, что и мать, только в первом подъезде.
— Инночка. Ты извини, что лезу.
— Тёть Рай, я устала очень.
— Я потому и звоню. Инн, я двадцать лет молчала. Я твоему отцу говорила: Серёж, она тебя съест. А он: ну она же мать моим детям. Он у неё всю жизнь виноватый ходил. За то, что мало зарабатывал. За то, что на юг её не свозил. Он в больнице лежал и передо мной извинялся, представляешь? За что ему извиняться было?
Инна молчала.
— И вот я звоню и думаю: а ты-то знаешь?
— Что знаю?
— Ну про квартиру.
— Какую квартиру?
Тётя Рая помолчала.
— Инн. Галя квартиру сдаёт. Третий год. Там ребята живут, Максим с женой, у них дочка маленькая. Я им почту из ящика достаю, когда они на работе. Я думала, вы так договорились, ты же старшая, ты всё решаешь.
Инна стояла в коридоре, держась за косяк.
— Тёть Рай. А коммуналку кто платит?
— Так они говорят, у них по договорённости коммуналка не входит, за неё хозяйка сама.
— Хозяйка сама.
— Ну да. Инн? Инночка, ты тут?
— Тут. Тёть Рай, спасибо вам. Правда спасибо.
Автоплатёж Инна отключила в тот же вечер, за две минуты. Кнопка была маленькая и серая, и она нажала её дважды, потому что с первого раза не поверила.
В квартиру матери поехала в четверг, после смены. Ключи лежали в шкатулке с пуговицами, там же, где восемь лет.
Дверь открыла молодая женщина в футболке, с ребёнком на руках.
— Здравствуйте. Вам кого?
— Я Инна. Дочь Галины Фёдоровны.
Женщина сделала полшага назад.
— Ой. Здравствуйте. Максим, тут это.
Вышел парень лет тридцати, в носках, вытирая руки о полотенце. Достал телефон, набрал, послушал.
— Не берёт трубку.
— Она и не возьмёт. Я в квартиру не пойду. Мне счётчики посмотреть и спросить кое-что.
Они пустили её в прихожую. Там стояла коляска и детские сандалии, на вешалке висели чужие куртки, а на стене, где раньше было зеркало, — детский рисунок, приклеенный скотчем.
— Вы давно тут?
— Третий год пошёл, — сказал Максим. — С апреля двадцать четвёртого.
— Сколько платите?
Он посмотрел на жену.
— Тридцать две. Коммуналка отдельно, но Галина Фёдоровна сказала, что за неё она сама, у неё льготы какие-то.
— Переводом?
— На карту, каждое первое число. Показать?
— Покажите.
Он показал. Инна прокрутила список вверх: первое, первое, первое, первое. Тридцать две тысячи, тридцать две, тридцать две, в двадцать четвёртом — тридцать.
— А почта копится, — сказала жена. — Мы не выбрасываем, всё в коробке. Там квитанции в основном.
Она принесла коробку из-под обуви. Инна взяла верхнюю. За июнь. Оплачено, четыре тысячи триста восемьдесят. Внизу мелким шрифтом: способ оплаты, автоплатёж, карта, четыре последние цифры.
Её карта. Её четыре цифры.
Она держала эту бумажку и почему-то думала, что бумага у квитанций стала тоньше, чем раньше. Раньше плотнее была.
— С вами всё нормально? — спросила женщина.
— Нормально. Слушайте, вы платите как платили, я в это не лезу. Только с июля коммуналка на вас, вычитайте из платы и обсуждайте это с ней отдельно. И договор у вас есть?
— Нет. Мы на доверии.
— Сделайте договор. Вам же с ребёнком.
Дома Олег сказал: напиши в налоговую, она три года не декларирует, они ей быстро объяснят.
— Не буду, — сказала Инна.
— Почему?
— Потому что тогда я стану ею.
Разговора не было. Инна ждала звонка, готовила фразы, а звонка не было четыре дня.
На пятый написала Люся. Длинно, на два экрана. Про то, что мама плакала всю ночь. Про то, что Инна всегда была холодная, ещё в детстве. Про то, что деньги эти давно бы вернули, если бы Инна хоть раз попросила по-человечески, а не молчала и не копила. Про то, что Артёмка спрашивает, почему тётя Инна больше не приезжает.
Инна прочитала два раза и не ответила.
Мать съехала с дачи в начале августа. Собралась за день, вызвала Виталика, погрузила комод, иконку, коробку из-под конфет. Ключи оставила на столе — не отдала в руки, а положила на стол, и это было отдельное сообщение, которое Инна прочла правильно.
А потом мать начала жить хорошо. Демонстративно.
Нина Васильевна пересказывала: Галя сняла себе домик у знакомых в соседнем товариществе, там и веранда лучше, и колодец во дворе. Галя купила новый чайник. Галю возят на машине. Галя говорит, что наконец-то отдыхает от чужих кастрюль.
А в середине августа снова позвонила тётя Рая.
— Инн, ты только не подумай, что я сплетница.
— Не подумаю.
— Галя ко мне заходила. Спрашивала, не одолжу ли до пенсии. Двенадцать тысяч.
— И вы?
— А я говорю: Галь, у тебя же квартира сдаётся. А она мне: ты не понимаешь, у меня расходы.
— Дали?
— Дала пять. Я же старая дура, Инночка.
Инна засмеялась, коротко и невесело.
— Тёть Рай, вы не дура.
— Дура. Только я тебе вот что скажу. Ты не жди, что она придёт. Не придёт. Ей проще у чужих взять, чем перед тобой голову склонить.
Зуб Инна вылечила в конце августа. Тот самый, слева внизу, который ныл на холодное с позапрошлой осени и на который никогда не было ни времени, ни четырнадцати тысяч.
Врач сказал: ещё полгода — и удалять. Инна кивнула и заплатила.
Машинку купила через две недели. Промышленную, прямострочную, с сервомотором, бэушную, но почти новую: женщина из Твери закрывала маленькое производство и отдавала за пятьдесят восемь. Олег привёз её в кузове от знакомого, вдвоём с Тимкой втащили в комнату.
— Мам, а куда её?
— Сюда. К стене.
— А шкаф?
— Шкаф подвинем.
Стол собирали втроём, полтора часа. Гараж Олег продал за триста семьдесят пять, и до следующего лета надо было отдавать банку по двадцать семь тысяч каждый месяц. Виталик звонил один раз, сказал «я подключусь с сентября», и больше не звонил. Ванная стояла как стояла, с крашеными трубами и старым коробом.
Ирина Львовна взяла Тимку с сентября, по вторникам и пятницам.
Инна поставила иглу, заправила верхнюю нить, продела в лапку. Взяла лоскут — серый габардин, остаток от чьих-то брюк, — сложила пополам и подсунула под лапку.
Нажала на педаль.
Машина взяла с места мягко, без рывка, и прошла строчку в один приём. Инна отпустила педаль, подняла лапку, вытянула лоскут, обрезала нитки.
Провела пальцем по шву. Ровный, плотный, стежок к стежку.
Она положила лоскут на стол, разгладила ладонью и подсунула под лапку следующий.
– Ишь какая расчетливая! Уже нас с отцом похоронила, – запричитала свекровь