— Слава! Слава, руки освободи, я не пролезу!
Ленка стояла в коридоре с двумя пакетами в правой руке, одним в левой, сумка съезжала с плеча, а на локте болталась Мишкина куртка — сын бросил её у лифта, когда убегал во двор.
— Ммм? Сейчас, — сказали из комнаты.
«Сейчас» у Славы могло длиться минуту, а могло до вечера. За десять лет Ленка выучила это наизусть.
Она сняла один сапог, стоя на другой ноге, доволокла пакеты до кухни и грохнула их на табуретку. Из верхнего вывалилась пачка макарон и укатилась под стол. Ленка полезла за ней, стукнулась головой об угол столешницы и тихо, сквозь зубы, сказала слово, которое при Мишке не говорила.
Слава лежал на диване в носках, телефон на груди. На экране кто-то пилил бревно бензопилой — второй месяц уже смотрел ролики про стройку.
— Ты представляешь, — сказал он оживлённо, не поднимая головы, — брус зимней рубки, оказывается, гораздо лучше. Плотность выше, усадка меньше. Я и не знал.
— Слава. Я с работы. С двух работ. У меня в пакете картошка на десять килограммов.
— Так я же сказал — сейчас.
— Ты это «сейчас» сказал, когда я в дверь входила. Я уже всё разложила.
— Ну вот видишь, — сказал он миролюбиво. — Ты всё равно быстрее меня.
Вот это его умение Ленка иногда даже уважала. Из любой ситуации Слава выходил так, что виноватой оказывалась она — и без злобы, без крика, с такой домашней добротой в голосе, что толком и не поругаешься.
Однушка в Кузьминках, тридцать восемь метров. Мишкин угол за шкафом, кухня, где двоим не развернуться, если один открыл холодильник. Ленка эту квартиру любила не за метры. Мама с папой копили десять лет, отказывали себе во всём, а потом оформили дарственную на неё одну и сказали: «Это твоё, Лена. Что бы ни случилось».
Папы уже четыре года нет. Мама в Рязани, звонит по воскресеньям.
— Мам, я поел! — заорал Мишка из-за шкафа. — Можно ещё серию?
— Одну. Потом уроки.
— Две?
— Одну.
— Пап, скажи ей!
— Мать сказала одну — значит одну, — отозвался Слава. И добавил тише, Ленке: — Слушай, ну а чего ты правда упираешься. Пусть смотрит. Ему в такой конуре и заняться-то нечем.
— В конуре.
— А как это назвать? Мальчику девять лет, у него угла своего нет. Стол за шкафом. Друга позвать некуда. Он у нас живёт как в общежитии.
Ленка складывала картошку в ящик под мойкой. Одну картофелину держала в руке дольше, чем нужно.
Потому что он был прав. Это и было хуже всего.
Разговор случился в четверг. Ленка потом много раз его вспоминала и всё удивлялась, как он подгадал. Она пришла выжатая — на основной работе была проверка, вечером ещё две таблицы для подработки, глаза уже не смотрели.
А на кухне — гречка с курицей, свежий хлеб и Слава в фартуке.
— Ого.
— Садись, — сказал он торжественно. — Я всё придумал.
— Что придумал?
— Нашу жизнь.
Он налил ей чаю, сел напротив и развернул телефон.
— Смотри. Село Заречное, двадцать восемь километров от Самары. Двести двадцать квадратов. Двести двадцать, Лена! Кирпич, два этажа, шесть комнат, пятнадцать соток. Гараж. Баня. Печка. Сад — яблони, слива, малина стеной.
Ленка смотрела. Дом был красивый — светлый, с большими окнами, а на крыльце стояли чьи-то резиновые сапоги, и от этих сапог всё выглядело таким живым, что даже кольнуло.
— Красиво, — сказала она честно.
— Красиво! А знаешь, сколько?
— Ну?
— Четыре триста. Четыре миллиона триста тысяч.
— Слава, у нас нет четырёх миллионов.
— У нас есть, — сказал он и посмотрел ей в глаза. — Твоя квартира сейчас идёт за одиннадцать. Я узнавал. Одиннадцать, Лена.
Вот оно. Ленка поставила чашку.
— Ты подожди, — заторопился он, — ты не говори сразу «нет». Продаём однушку. Покупаем дом за четыре триста. У нас остаётся шесть семьсот. Шесть семьсот! Машина нормальная, не моя рухлядь. Мебель. Ремонт. И ещё лежит на счёте. Мы из нищеты выходим одним движением, понимаешь? Мы заживём как короли. У Мишки будет своя комната — да какая комната, у него будет этаж! Он будет по саду босиком носиться, яблоки с дерева есть, а не эти из магазина, которые как мыло.
— А работа?
— Какая работа?
— Моя. Твоя. Мы вообще-то в Москве работаем.
— Ленка. — Он придвинулся. — Ты бухгалтер. Ты половину и так на удалёнке делаешь. Тебе без разницы, откуда таблицы гнать — из Кузьминок или из Заречного. А я в Самаре найду. Там завод, там стройки, там всё есть. Я мастер с руками, меня везде возьмут.
— Тебя в Москве не везде взяли.
Он на секунду замер, потом махнул рукой.
— В Москве всё через знакомства. А в области попроще, там людей ценят.
Ленка молчала и думала, как же он старался. Гречка, хлеб, фартук.
— И ещё, — сказал Слава совсем тихо. — Нам по тридцать четыре. Ты сама на Мишкин день рождения говорила, что жалко, что он один. Ну куда мы их тут, в тридцать восемь метров? А там хоть трое влезут. Трое, Лена. Я всегда хотел, чтобы дом был полный.
И вот тут у неё в горле дрогнуло. Потому что она правда говорила. И правда жалела.
— Мне надо подумать.
— Конечно, — сказал Слава. — Думай сколько хочешь. Я же не гоню.
Гнал. Через неделю выяснилось, что «не гоню» — тоже вещь растяжимая.
— Дом ушёл, — сообщил он в субботу трагически. — Я тебе говорил.
— Значит, другой найдём.
— Я уже нашёл! Даже лучше. Но там надо шевелиться, такие вещи месяцами не висят.
А в среду позвонила Валентина Егоровна, его мать. Тот звонок Ленка тогда, к сожалению, не расслышала как надо.
— Леночка! — пропела свекровь. — Славик мне рассказал про ваш дом! Ой, я так рада! Наконец-то вы по-человечески жить будете!
— Мы ещё ничего не решили, Валентина Егоровна.
— Ну как не решили, он говорит, почти всё. А дом-то какой? Шесть комнат? Ой, шесть — это же прекрасно. И баня хорошая, свежая.
— А вы откуда про баню знаете?
— Так Славик фотографии присылал. Мы с Таней уж всё посмотрели, всё обсудили.
Таня — это сестра Славы, живёт в Тольятти, в разводе, двое детей.
Ленка всё-таки попробовала по-взрослому. Взяла лист бумаги — она с бумагой лучше думала, профессия такая — и села с ним на кухне.
— Слав. Вот моя квартира. Одиннадцать. Я её продаю, четыре триста идёт на дом. Дом оформляем на кого?
Он посмотрел на неё с обидой. Он умел смотреть с обидой — большой добрый человек, которого только что несправедливо ударили.
— Ты серьёзно сейчас?
— Я серьёзно спрашиваю.
— Мы десять лет вместе. У нас сын. И ты меня спрашиваешь, на кого оформлять наш общий дом?
— На кого?
— На двоих, естественно! Это семья, Лена. Это общее.
— Хорошо. А гараж?
Тишина.
Гараж — это была отдельная история. В Мытищах у Славы стоял капитальный гараж, доставшийся от деда. Оформленный, с документами. Слава сдавал его за восемь тысяч в месяц, и эти восемь тысяч десять лет жили какой-то своей отдельной жизнью, в которую Ленку не пустили ни разу.
— Гараж-то при чём?
— Он стоит миллион двести. Ты сам говорил. Продадим — почти треть дома.
— Лена, ты в своём уме? Это дедов гараж.
— А это моих родителей квартира.
— Это не одно и то же!
— Почему?
— Потому что! — Слава встал. — Потому что гараж — это инвестиция. Это единственное, что у меня есть. Я его Мишке передам. А квартира — это жильё, мы его меняем на жильё, только больше. Разные вещи! Ты что, разницу не видишь?
Ленка видела. Арифметика была простая до неприличия: её одиннадцать шли в общий котёл, из которого потом ели все, а его миллион двести стояли в сторонке, накрытые дедом, как крышкой, и лезть туда — святотатство.
— То есть моё — общее, а твоё — твоё.
— Ты всё выворачиваешь, — сказал он с горечью. — Я тут мечту для семьи придумываю, ночами объявления смотрю, а ты мне бухгалтерию разводишь. Как будто я тебя ограбить хочу.
И ушёл на балкон курить.
Уступила она не после этого разговора и не после третьего. Уступила из-за Мишки, и Мишка даже не знал, что это он.
Пришёл из школы, бросил рюкзак:
— Мам, а Ромка меня к себе на дачу зовёт. На все каникулы.
— На неделю можно.
— Почему на неделю?
— Потому что неудобно, сынок. Неделя — это гости, а месяц — это уже проживание.
Мишка помолчал, поковырял носком линолеум.
— Мам. А мы почему всегда к кому-то? Почему к нам никогда никто?
Ленка стояла с полотенцем в руках.
— Тесно, Миш.
— Ага, — сказал он и ушёл за шкаф.
Вечером она сказала Славе:
— Хорошо.
Он подскочил:
— Правда? Ленка!
— Подожди. Условия. Дом оформляем на меня.
— Лен…
— Слушай до конца. Деньги мои. Мамины с папиными, если честно, но по документам мои. Дом покупается целиком на них, ни одной твоей копейки там нет. Значит, собственник — я. И остаток лежит на моём счёте.
— То есть я вообще никто?
— Есть второй вариант, — сказала Ленка. — Продай гараж. Миллион двести. Возьми потребительский кредит на миллион, я тебе помогу его закрыть. Внесёшь два двести — оформим пополам, и я слова больше не скажу. Никогда. Хочешь так?
Слава сел. Долго молчал, крутил в руках солонку.
— Гараж дедов, — сказал наконец.
— Значит, первый вариант. И ещё: год — испытательный. Если ты за год не найдёшь работу, если не приживёмся — я продаю дом, и мы возвращаемся. Может, не в Москву, может, в область, но я покупаю квартиру. Путь назад остаётся. Это не обсуждается.
— Ты мне не доверяешь.
— Я себя страхую. Ты сам мне объяснял, что бывают разные вещи.
Он усмехнулся — не зло, скорее удивлённо.
— Ладно. Оформляй как хочешь. Мне-то что, мне важно, чтобы мы жили нормально, а не бумажки.
Эту фразу — «мне-то что» — Ленка вспомнит ещё не раз.
Первые дни в Заречном были как с открытки. Ленка потом сама себе не верила, что было так хорошо.
Приехали в конце мая. Утро, туман над садом, яблони — старые, огромные, три штуки, и вишня, и слива у забора. Мишка залез на дерево в первые двадцать минут, порвал штаны и был абсолютно счастлив.
Дом пах деревом и пылью. Пустой, гулкий, с высокими потолками. Ленка ходила из комнаты в комнату и просто трогала стены.
— Мам! Мам, тут моя будет? Эта?
— Выбирай любую.
— Любую?! Мам, ты серьёзно? Любую-любую?
— Кроме нашей.
Он выбрал самую маленькую наверху — с окном в сад. Ленка думала, схватит самую большую, а он взял ту, где яблоня в окно заглядывает.
Вечером топили баню. Слава был в своей стихии: колол дрова, носил воду, приговаривал:
— Вот, Ленка! Вот жизнь! А ты не хотела!
— Хотела. Я боялась.
— Чего тут бояться-то?
Они сидели на крыльце, пили чай, пахло сиренью и мокрым дерево́м. Мишка спал наверху — наевшийся, накупавшийся. И Ленка подумала: может, я правда дура была.
Через восемь дней приехала Валентина Егоровна.
Без звонка. Постучали в калитку, потом в дверь, и на пороге стоял чемодан. Большой, синий, на колёсиках. За чемоданом — свекровь. Второй чемодан ждал у забора.
— Леночка! Ой, я тут! Ой, какой дом! Славик! Славик, помоги матери!
— Мы вас не ждали, — сказала Ленка как можно приветливее.
— Так я сюрпризом! Как узнала, что переехали, так и не смогла сидеть в своей Электростали. Помочь же надо! Занавески повесить, порядок навести. Вы же мужчина и девочка, вы же ничего не умеете.
Ленка не стала уточнять, кто из них двоих девочка, которая ничего не умеет.
Валентина Егоровна прошла по первому этажу, потом по второму. Медленно. Останавливалась, трогала обои, открывала шкафы, заглядывала за котёл.
— Хороший дом, — сказала наконец. — Только вы тут всё не так расставили.
— Мы ещё не расставили. Мебели нет.
— Вот и хорошо, вместе подумаем. Диван в ту комнату не ставьте, там солнце, выгорит. И кухню я бы вниз перенесла, к окну.
— Кухня и есть внизу.
— Ну вот, значит, я правильно говорю.
Через два дня она уже переставляла кастрюли.
— Леночка, у тебя всё вверх дном. Крупы должны стоять у плиты. Ты что, каждый раз через всю кухню бегаешь?
— Мне так удобно.
— Удобно, — вздохнула свекровь. — Молодая ты ещё. Я в твои годы дом вела, огород, троих детей и мужа-выпивоху, и мне некогда было думать, что мне удобно.
Мишка догрыз печенье и спросил:
— Бабушка, а ты долго у нас будешь?
— А что, я тебе мешаю?
— Нет, мне интересно.
— А я, Миша, — сказала Валентина Егоровна очень ласково, — я насовсем.
Ленка стояла у мойки и не обернулась. Вода текла, она держала под струёй одну и ту же тарелку.
Вечером поймала Славу наверху.
— Твоя мама сказала Мишке, что насовсем.
— Ну и?
— Слава, это не обсуждалось.
— А что обсуждать? Ты видела, сколько тут комнат? Шесть! В четырёх даже мебели нет. Мама в дальней живёт, ты её целыми днями не видишь.
— Я её вижу. Она мне крупы переставляет.
— Так помочь хочет!
— Дом покупался для нас. Для нас с тобой, Мишки и тех троих, которых ты мне обещал.
— А мама троим чем мешает? Наоборот! Кто с ними сидеть будет, ты? Ты же работаешь.
Ленка села на край кровати.
— А ты работаешь?
Пауза.
— Я ищу, — сказал Слава.
Он искал три месяца. Потом четыре. Потом Ленка перестала считать, потому что счёт стал неприличным.
Сначала было «в Самаре есть вариант, но там зарплата смешная». Потом «звали на стройку, но там вахта, ты же не хочешь, чтобы я по вахтам». Потом «резюме отправил, ждём».
А Ленка работала. Основная на удалёнке, плюс два ИП на сопровождении, плюс квартальная отчётность одной конторе. Сидела наверху с ноутбуком с восьми утра до восьми вечера, а Валентина Егоровна ходила под дверью и вздыхала громко, чтобы слышно было.
— Целый день сидит, — говорила она Славе. — Мужа не кормит, ребёнка не видит. Я в её годы…
Деньги таяли. Ленка это видела лучше всех — у неё в голове счётчик стоял с института.
Мебель — четыреста. Потом машина.
— Ленка, ну моя не доедет. Тут расстояния другие, до Самары двадцать восемь километров, а зимой снег.
— Сколько надо?
— Ну… миллион двести.
Взяли за миллион восемьсот. Кроссовер с пробегом, серый, красивый. Оформили на Славу — «а на кого, я же за рулём, ты вообще не водишь». Ленка не спорила. Устала.
Потом котельная — сто тридцать. Потом Таня.
— Ленка, — сказал Слава за ужином. — Танька с детьми на месяц приедет. Летом.
— На месяц.
— Ну а куда ей? Она развелась, квартиру за долги бывшего продают, деться некуда. Лена, там же двое детей!
Таня приехала в июне и в августе ещё была. И в сентябре. Дети пошли в местную школу — «а что, школа хорошая, зачем их дёргать». Таня целыми днями лежала в гамаке, который сама же повесила между яблонями, и разговаривала по телефону. Готовила Валентина Егоровна, посуду мыла ночью Ленка, продукты покупала тоже Ленка — с той самой карты.
К октябрю на счёте было три триста семьдесят. Из шести семисот.
— Слав, — сказала она вечером. — Нас в доме шесть человек. Работает один.
— Мама пенсию получает.
— Мама пенсию Коле в Тольятти отправляет, я слышала. Слава, я кормлю шесть человек.
Он отложил телефон. И сказал вещь, которую она потом вспоминала как самую честную его фразу за десять лет:
— Лена, ну ты же можешь. У тебя же получается.
— Что?
— Ну ты зарабатываешь. Хорошо зарабатываешь, сто шестьдесят выходит. Чего ты злишься? У других вообще ничего нет, а у нас дом, машина, дети сытые. Ты как будто недовольна, что у тебя всё получается.
Она смотрела на него и понимала: он не издевается. Он правда так думает. Деньги, которые появились, для него просто деньги, как погода. Она их приносит, потому что она такая, у неё способность. А он принёс идею. Идею дома. Он же придумал.
Правду Ленка узнала не подслушав. Она бы и не подслушала — не тот характер, чтобы у двери стоять.
Она просто села за цифры.
Ноябрь, суббота, дом гудел: дети орали, Валентина Егоровна пекла пироги, Слава смотрел телевизор. Ленке надо было сдать декларацию по одному ИП, а вместо этого она открыла свою выписку — потому что счётчик в голове второй месяц скрипел, будто камушек в подшипнике.
Выписала на бумагу. Остаток после дома — шесть семьсот. Мебель четыреста. Машина миллион восемьсот. Котельная сто тридцать. По мелочи двести. Жизнь на всю ораву — тысяч сто в месяц, за пять месяцев пятьсот.
Итого три ноль тридцать. Значит, должно лежать три шестьсот семьдесят.
А лежало три триста семьдесят.
Триста тысяч. Ровно триста, которых не было.
Она пролистала выписку двадцать минут и нашла. Четыре перевода: июль, август, сентябрь, октябрь. По семьдесят пять тысяч. Получатель — Валентина Егоровна К.
Ленка посидела, глядя в экран. Потом пошла вниз.
— Валентина Егоровна.
— Что, Леночка? — Свекровь оторвалась от теста.
— Слава вам переводил деньги? Каждый месяц?
Та вытерла руки о фартук. Не торопясь.
— Переводил. А что?
— Зачем?
— Так Коле. Брату его. У Коли кредит, ты же знаешь. Славик всегда помогал, и правильно, брат же.
— С моих денег.
Валентина Егоровна выпрямилась. И в глазах у неё мелькнуло что-то очень взрослое, старое и абсолютно трезвое.
— Лена, — сказала она уже без пения. — Ну какие «твои деньги». Ты в семью вошла — значит семейные. Ты пойми: у тебя квартира с неба упала, родители подарили. А Славик тебе десять лет мужа исполняет, сына тебе родил. Что ты за копейки цепляешься.
— Двести двадцать квадратов и четыре триста — это копейки?
— Дом-то стоит. Никто его не унёс. — Она снова взялась за тесто. — И вообще, ты не туда смотришь. Ты в бумажки смотришь. Ты бы лучше вторым занялась, Славику скоро тридцать пять, а он одного всего имеет.
Ленка вышла в сад. В куртке на голое, без шапки. Стояла и смотрела на яблони, с которых уже всё облетело.
Хорошо, что она ничего не подслушивала. Ей сказали в лицо, на кухне, между двумя пирогами. Это оказалось честнее и в сто раз хуже.
Думала неделю. Ничего не говорила, работала, готовила, отвозила Мишку к автобусу. Один раз ночью встала и до утра читала про статью тридцать шестую Семейного кодекса, про личное имущество и про то, что суды называют прослеживаемостью средств.
К утру знала: у неё всё в порядке. Договор продажи её однушки. Выписка о поступлении денег на её счёт. Договор покупки дома — через одиннадцать дней, оплата с того же счёта. Собственник в ЕГРН — она одна.
В пятницу позвонила риелтору в Самару. В субботу приехал парень, походил, поцокал.
— Хороший дом. Выставим за четыре шестьсот, за четыре четыреста уйдёт спокойно. Участок сильный, коммуникации сделаны. А сколько человек проживает? Для показов.
— К показам никто не будет проживать.
Слава узнал в воскресенье. Вошёл красный, с телефоном в руке.
— Лена. Что за фотографии нашего дома в объявлениях?
— Мои.
— В каком смысле?
— В том, что я продаю дом.
Он засмеялся. Вот такое было у него первое движение — он засмеялся.
— Ты рехнулась? Как ты продаёшь дом?
— Через агентство. Обещают четыре четыреста.
— Лена, это наш дом!
— Нет, — сказала Ленка. И это «нет» вышло тихо и ровно, она сама удивилась. — Это мой дом. Собственник — я. Куплен на мои личные средства от продажи подаренной мне квартиры. Договор, оплата, выписка — всё на меня, и всё прослеживается по датам. Ты сам сказал: «Оформляй как хочешь, мне-то что».
— Это была формальность!
— Это была моя страховка. И я тебе предлагала второй вариант, помнишь? Гараж и кредит, и пополам. Ты выбрал дедов гараж. Ты имел право. Я тоже имею.
Слава сел на стул. Потом встал. Потом опять сел.
— А я? А мама? А Танька с детьми?
— Вот это, — сказала Ленка, — очень хороший ответ. Именно в таком порядке. Мишку ты не назвал.
Он открыл рот и закрыл.
— Слава, ты за пять месяцев перевёл матери триста тысяч моих денег. Не сказав мне. На кредит твоего брата, которого я видела дважды в жизни. Твой гараж всё это время стоял целенький, потому что инвестиция. Работу ты не нашёл ни одну, ни на день. Я оплатила твою мечту и оказалась в ней поваром и бухгалтером.
— Я тебя люблю, — сказал Слава.
— Знаю. Тебе просто было со мной удобно.
Кричали два дня. Потом плакали, потом опять кричали. Слова были: «неблагодарная», «мы к тебе как к родной», «дом на семью брали».
Таня молчала. А на третий день неожиданно поймала Ленку в коридоре:
— Лен. Ты права. Меня из моей квартиры вынесли точно так же, только я всё на мужа переписала. Потому что любовь. Ты хоть не дура была.
Это была единственная человеческая фраза за всю ту неделю.
Дом ушёл в феврале, за четыре триста восемьдесят. К тому времени на счёте оставалось меньше трёх.
На развод подал Слава — сам, первым, будто это он её наказывал. Ленка не возражала. Раздел занял три заседания. Дом суд признал её личной собственностью: прослеживаемость сработала ровно так, как она рассчитывала. А вот по машине юрист сразу сказал честно:
— Тут хуже. Деньги у вас на счёте к тому моменту перемешались с общими доходами, чек в чек не разложить. Побороться можно, но год потеряете.
— Не буду, — сказала Ленка. — Пусть ездит.
Гараж в Мытищах остался ему. Тут она даже не пыталась. Пусть будет дедов.
К лету купила двушку. Не в Москве — в Ногинске, пятьдесят четыре метра, дом старый, но свой. Шесть четыреста. У Мишки комната. С окном не на яблоню, а на школьный двор.
— Мам, — сказал он, когда таскали коробки, — а яблоки?
— Купим.
— А в Заречном они с дерева были.
Ленка села на коробку. Мишка стоял в пустой комнате, в куртке, вытянувшийся, десять лет уже.
— Скучаешь по дому?
— По дому да, — сказал он честно. — А по бабушке нет. И по тёте Тане нет. А по её детям вообще нет, они мой конструктор сломали и сказали, что я жадный.
— А по папе?
Он подумал.
— Папа звонить будет. Мам, а мы яблоню посадим?
— Куда? У нас третий этаж.
— Ну на балконе. В ведре.
Ленка засмеялась — впервые за полгода в голос, до слёз. Саженец купили в садовом центре у трассы, кривой, за четыреста восемьдесят рублей, и посадили в ведро. Он, конечно, засох к сентябрю.
Слава позвонил в октябре. Мишке он звонил регулярно, раз в две недели, честно. А в тот раз попросил её.
— Лен. Ты как?
— Нормально.
— А я вот… — Он помолчал. — Я гараж продал.
— Зачем?
— Надо было. Мама болеет, у Кольки опять кредит, у самого долги. Танька у меня жила, потом поругались, уехала.
Ленка стояла на балконе рядом с пустым ведром и слушала, как в трубке дышит человек, с которым она жила десять лет.
— Работу нашёл?
— Нашёл. Кладовщиком. Ленка, а помнишь, как мы баню в первый вечер топили?
— Помню.
— Хорошо же было.
— Хорошо, — согласилась она. — Только это была моя баня, Слава. А тебе всё время казалось, что твоя.
Он ничего не ответил. Из комнаты донеслось:
— Мам! Ромка спрашивает, можно он в субботу у нас ночует?
— Можно! — крикнула Ленка. — Пусть спальник берёт.
— И на все каникулы можно?
— Поговорим, — сказала она и пошла ставить чайник.
А я от вас ушла! — заявила жена