Лёнич поймал меня в цеху, под самой вытяжкой, где ничего не слышно.
– Слав, ты не обижайся. Объект мы переносим. На весну.
– У нас договор до ноября.
– Договор есть. Денег нет.
Он развёл руками и пошёл к своим. Я постоял под смонтированным коробом, посчитал в уме, сколько денег уходит вместе с этим объектом, и поехал в город.
Ольга ждала меня на Лесной в половине третьего. Открыла, отдала ключ и вышла курить на лестницу.
Комнату я промерил шагами. Одиннадцать на семь. Окна во двор, тополь, под окнами никто не паркуется. Лоджия шесть метров, застеклённая, туда встанет стол.
– Ну как? – спросила Ольга с порога.
– Второй этаж. Сыну одному ходить можно.
– Берите, пока не ушла. До марта держу, дальше хозяин снимает с продажи.
– До марта добьём.
Я скидывал двадцать шесть месяцев подряд, по пятьдесят и по семьдесят, месяц в месяц. Не пил. Куртку носил пятую зиму.
Домой я поднимался с этой квартирой в голове. На площадке опять стояла соседская коляска, и я протискивался боком и думал, что на Лесной площадка широкая и коляска там никому не мешает.
Ключи я повесил пружинкой вверх и сказал про коляску вслух.
Даша выключила газ. Лук у неё дошёл до того запаха, когда пора выключать.
Я показал ей квартиру на экране. Она вытерла руки, села напротив и сказала, что заходила в аптеку.
Я смотрел в телефон ещё секунды три, потом положил его вниз лицом.
– Это как – шесть недель?
– Так.
За стенкой Тима вывалил на пол всю коробку лего сразу. Он всегда высыпает всю.
Я открыл заметки. Таблица там простая, в три столбика: пришло, ушло, осталось. Я веду её с четырнадцати лет, только первые годы она была не в телефоне, а в тетради в клетку.
Тетрадь появилась в ту зиму, когда нам отключили свет.
Отец ушёл от нас, когда мне было тринадцать, и через месяц мы с матерью переехали в общагу на Мещере. Комната четырнадцать метров, окно на котельную, одна плита на восемь семей и очередь к ней с шести утра.
Мать тянула две работы и денег не считала никогда. Носила их в кошельке и тратила, пока не кончатся, а потом шла занимать к тёте Люсе с четвёртого этажа.
Свет нам выключили даже не за долг: квитанции лежали в тумбочке нераспечатанные, и мать про них просто забыла. Четыре дня мы сидели со свечкой и грели чайник у соседей, а она плакала на кровати – не из-за отца, а из-за этой бумажки.
В тетради я писал всё: хлеб, проездной, тетради, колготки матери.
Хорошая штука счёт. Пересчитал до последней тысячи – и уже не страшно, и руки перестают быть чужими.
Я пересчитал. Даша сидела напротив и ждала.
– Декрет – это минус ты. Сорок пять в месяц.
– Слава.
– Садик не раньше двух с половиной. И это если дадут рядом, а не на Бурнаковке.
– Слава, посмотри на меня.
Она смотрела мне на руки. Я загибал пальцы, я так всегда складываю.
– Взнос уезжает года на три, – сказал я. – Через три года мне сорок. В сорок дают, только платить я буду до пенсии.
– И что теперь?
– Убирай. Срок маленький, там всё быстро делается. Сходишь – и живём дальше по плану.
Сказал я это ровно, потому что за стенкой сидел сын, а двери у нас фанерные.
И я ждал.
Я ждал, что она швырнёт в меня полотенцем. Что заорёт, что скажет: «Ты дурак», уйдёт в ванную и там полчаса будет шуметь вода. Восемь лет так: если Даша не согласна, я узнаю сразу, громко и с посудой.
Она не сказала ничего.
Её позвал Тима, и она ушла в комнату смотреть гараж, и оттуда донеслось, что крыша держится крепко и что в школу взять можно, если влезет в рюкзак.
Я поставил чайник и достал свою кружку, ту, с трещиной у ручки. Голос за стеной был ровный, обыкновенный, каким она говорит про уроки и про продлёнку.
Посчитала, подумал я. Она же бухгалтер, она из нас двоих считает лучше.
Потом она вышла в прихожую, сняла с крючка ключи от машины и положила их в карман халата. Пружинка стукнула по косяку.
Я привстал.
– Ты чего это?
– Машина моя. Пока ты со мной так разговариваешь, поездишь на автобусе.
Я засмеялся одним выдохом. Не потому что смешно, а потому что она стояла посреди прихожей с моими ключами в кармане, и это было как у Тимы, когда он прячет пульт.
– Взрослая женщина, – сказал я и вышел с телефоном на площадку.
Второй комплект я утопил летом в Ветлуге вместе с барсеткой, а новый мы так и не сделали, всё руки не доходили.
Мать взяла трубку сразу, у неё за спиной работал телевизор.
– Мам. Она беременная.
– Как беременная? Ты же говорил, у неё не может быть.
– Мам, потом. Деньги тащи назад. У меня сентябрь пустой, ни одной отгрузки.
Она помолчала. Заставку новостей я слышал через её кухню, как будто сам там стоял.
– Славик, я не вытащу.
– Как не вытащишь?
– Аванс внесён. Сто тысяч. Сделка пятнадцатого, бумаги у нотариуса, деньги в ячейке лежат. Продавец встречную берёт в Дзержинске, там цепочка на три квартиры.
– Мне сейчас надо. Сейчас, а не в декабре.
– Выдерну – потеряю и аванс, и квартиру. И останусь я в своей комнате, и ты меня оттуда вперёд ногами вынесешь.
Я стоял у мусоропровода и считал ей вслух, сколько она потеряет. Она пересчитала за мной и назвала ту же цифру.
Про ребёнка мы больше не сказали ни слова. Восемь минут говорили про деньги.
– Славик, – сказала она в конце. – У меня на Родионова знакомая работает. Хорошая женщина. Телефон дать?
– Диктуй.
Я записал. У меня привычка записывать всё, что при мне говорят: телефоны, размеры, сроки, номера машин. Записал – потом решишь, нужно оно или нет.
Вернулся в носках, остановился в проёме кухни и сказал, что записал её на четверг, на десять.
Она стояла спиной и мыла сковороду. Поставила её сушиться ручкой к стене и не ответила.
Из комнаты меня позвал Тима – показывать гараж. Крыша у него держалась на трёх штырьках, и я сказал, что так развалится, надо снизу балку. Мы её поставили, и он потащил гараж в рюкзак, потому что утром в школу.
Лёг я в одиннадцать, а в половине второго встал.
Ключи от машины она унесла в кармане халата, а халат висел в ванной на крючке. Я вынул их, оделся и спустился во двор.
Машину я не завёл. Просидел в ней сорок минут, руки на руле, стекло изнутри запотело до самого низа. Во дворе горел один фонарь, второй не меняли с весны.
На заднем сиденье лежал Тимин гараж. Крыша с балкой всё равно отвалилась по дороге из школы. Я собирал её в темноте на ощупь, по одной детали, и поставил гараж ровно к спинке, чтобы на повороте не съезжал.
Зимой девятнадцатого фирма, где я тогда работал, схлопнулась за месяц, и на мне повис долг перед поставщиком – двести шестьдесят тысяч, оформленный на меня, потому что подписывал я. Четыре месяца я разгружал фуры на базе на Ларина, тысяча восемьсот за ночь, и приходил домой в шесть утра.
Даша спросила тогда один раз, где я по ночам. Я сказал: подработка до Нового года.
Она до сих пор так думает.
Ключи она забрала за тон, решил я там, в машине. Про четверг она ведь не сказала ни слова.
Я поднялся, повесил ключи на крючок у двери и лёг.
Утром она сказала мне в спину, что я лазил к ней в карман. Я ответил, что езжу на работу, а не в гости.
Тима болтал ногой под столом. Я допил кофе стоя, отправил его чистить зубы и закрыл дверь на кухню.
– Давай без крика. Сходишь в четверг, и мы про это забыли.
– А если не схожу?
– Тогда я ухожу. Квартиру делим пополам. А на счёт не рассчитывай.
Я это сказал, чтобы она испугалась. Человек, который собрался уходить, не сидит ночью сорок минут в своей машине во дворе.
Она взяла телефон и стала листать контакты.
– Ты кому это?
Она набрала и сказала в трубку слово «развод». И назвала мой четверг и моё время.
– Ты вообще нормальная? У тебя в четверг в десять другое.
– У меня в четверг в десять юрист.
Я взял ключи и вышел так, что в серванте звякнули рюмки, которые мы достаём два раза в год.
Мать я привёз к нам во вторник, у неё на даче воду отключили на неделю.
Пришёл в седьмом часу. Они сидели втроём на кухне и молчали, а за стенкой Соня требовала у Тимы синие детали. Матери я сказал, что ей бы прилечь.
Портфель я взял с подоконника и стал зашивать лямку. Куплен в августе за три тысячи четыреста, лямка оторвалась через две недели, чек я не нашёл.
– Те деньги не пропали, – сказал я в портфель. – Квартира на Гагарина наша будет. Это и есть план. Я его восемь лет тяну.
– Ты его тянешь. Я про него узнала в пятницу.
Ответить мне было нечего, и я завязал узел и откусил нитку.
Вечером она сказала, что заблокировала мою карту, и что зарплата теперь пойдёт на другой счёт.
В среду после работы я стоял в «Пятёрочке» на кассе. Хлеб, пельмени, лампочка и творог, который у нас ест один Тима. Начало десятого, очередь.
– Не проходит, – сказала кассирша. – Попробуйте ещё раз.
Я попробовал.
– Другую давайте.
– Нет другой.
Сзади мужик вздохнул и переложил корзину в другую руку. Женщина за ним сказала, чтобы я решал быстрее.
В кармане у меня было триста сорок рублей. Я оставил корзину у кассы и вышел.
Ночью, часов в двенадцать, мать пришла на кухню и села напротив меня.
– Переоформи квартиру на себя. Пока она не подала.
– Мам, иди спать.
– Она тебя без штанов оставит.
– Иди спать, я сказал.
Шесть дней мы не разговаривали. Рубашки я стирал отдельной загрузкой и вынимал сам, ел стоя у окна, спал в зале.
На шестую ночь я стоял у холодильника и не мог придумать, с чего начать. Взял листок, написал про хлеб и творог, приписал про серое поло и сунул под магнит с ярославским медведем.
На следующий день я поехал на Ковалихинскую. Две тысячи за час.
– Вложения в её личное имущество доказать можно, – сказал юрист. – Чеки на двигатель есть?
– Наличными платил.
– Тогда сложно.
– А развод?
Он снял очки.
– Пока она беременна и год после родов, вы подать не можете. Статья семнадцатая.
– То есть я жду.
– То есть вы ждёте.
По дороге домой я зашёл в детский и взял Тиме ботинки на вырост, за две восемьсот, тридцать третий размер.
Под фонарём у второго подъезда было пусто.
Я стоял на асфальте, где мы её ставили два года, и мокрым ещё пахло бензином.
На кухне горел свет. Даша сидела за столом, и перед ней лежали три бумаги.
– Где машина?
– Продала сегодня. Она была на мне.
Двигатель ей меняли в двадцать третьем на мои девяносто две из премии за торговый центр на Ванеева. Резину зимнюю брал я. Страховку я плачу три года.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
– Понимаю.
Она сказала про заявление, про счёт и про то, что выбрала второе. Я ударил ладонью по столу, солонка подпрыгнула, и какая-то бумажка сползла на пол.
– Ты меня без колёс оставила! У меня объекты по всей области!
– На маршрутке. До Кстова каждые двадцать минут.
Я встал так, что опрокинул табурет. Поднимать не стал.
Пакет с ботинками остался в прихожей у зеркала. Про ботинки я в тот вечер не сказал.
К матери я приехал в половине десятого. Раскладушка на кухне уже стояла разложенная, и подушка лежала сверху, в наволочке.
– Я тебе с обеда постелила, – сказала мать.
Откуда она знала, я спрашивать не стал. Сел и ел щи, которые она грела, пока я разувался.
Теперь я встаю без десяти пять. До Кстова маршрутка идёт сорок минут, я стою у задней двери, потом от поворота восемьсот метров по обочине, и на объект прихожу с мокрыми ногами.
На замер в Богородск я не попал ни в среду, ни в пятницу. Объект отдали другому, шестьдесят тысяч мимо.
В бытовке мы обедаем вчетвером. Витёк с Автозавода платит на двоих детей одиннадцать лет, у него теперь третий, от новой.
– Ты, главное, не подписывай ничего, – сказал он мне в октябре. – Они потом каждую тысячу вспомнят.
– Мне подписывать нечего.
– Это ты сейчас так говоришь.
Печка в бытовке пахнет соляркой. Я к ней не привык за пятнадцать лет.
Тиму я беру по субботам. В парке он спросил меня в лоб:
– Пап, а правда у нас будет маленький?
– Правда.
– А он у нас будет жить или у бабушки Тамары?
– У мамы.
Больше он ничего не спросил и убежал к горке, а я остался стоять с двумя мороженками, потому что второе он выпросил и тут же про него забыл.
Вечером мать спросила, о чём мы с ним говорили. Я сказал: про футбол.
Привожу его к семи. В подъезд не захожу. Стою у второго подъезда и жду, пока на кухне загорится свет, иногда три минуты, иногда шесть, и только потом вызываю такси.
Позавчера я позвонил ей насчёт субботы.
– Я в семь привезу.
– Хорошо.
– Ботинки ему малы.
– Я знаю.
Два года назад мы по десять минут решали, кто едет за творогом.
Деньги я перевожу десятого и двадцать пятого. В октябре у меня вышло семьдесят восемь. Алименты на одного – четверть, это девятнадцать с половиной.
В заметках у меня всё та же таблица: месяц, приход, расход, остаток. Внизу с октября стоит новая строка. Апрель. Против неё цифра, и я пересчитываю её каждое воскресенье.
Про УЗИ я не спросил ни разу. Спрошу – значит, согласился, а я ещё не понял, на что мы его будем растить.
В субботу Тима вытащил из рюкзака пистолет. Пружинка на месте, оранжевая.
Кто из нас в тот вечер всё сломал – я своим «убирай» или она тем, что вместо ответа сняла с крючка ключи? И тот звонок матери, из которого она слышала одну фразу через фанерную дверь, – чьей версии вы верите, её или моей?
Запретил сыну продавать подаренную «сталинку» — невестка устроила бойкот, а потом рыдала