— Ты же не бесплатно тут будешь жить, Оксан. Помогать надо, мы ж не чужие.
Оксана как раз ставила чемодан у входа — жёлтый, с одним заедающим колёсиком, куплен год назад на маркетплейсе под эту самую поездку. Замерла. В прихожей однушки на Речном вокзале пахло чужим — собачьим кормом. Напротив стояла Вика — та самая Вика, с которой они пять лет назад работали в одном колл-центре, а потом Вика уехала «в Москву за нормальной жизнью» и звала-звала, и наконец дозвалась.
— Я думала, я в гости, — сказала Оксана.
— Ну в гости. Гости тоже руки прикладывают. — Вика уже уходила на кухню, бросив через плечо: — Тапки вон, гостевые.
Тапки были одни. Мужские, стоптанные.
Оксана приехала из Кирова. Тридцать один час на поездах с пересадкой, потому что прямого билета не нашлось, а самолёт был не по деньгам. Ехала не в Москву. Через Москву — к морю. Никогда в жизни не видела моря. Тридцать восемь лет, диспетчер в автопарке, зарплата, на которой не разгуляешься, — и вот скопила, взяла две недели, простроила маршрут: три дня у Вики в столице, погулять по центру, а потом поездом до Анапы, восемь дней у воды. Вика сама предложила: «Остановись у меня, чего на хостел тратить, я ж подруга».
Подруга.
— Оксан, ты руки мыть будешь — там кран подтекает, тряпку подложи, — крикнула Вика с кухни. — И Джесси покорми, там в миске, а то я на маникюр опаздываю.
Джесси оказался спаниелем с грустными глазами. Оксана насыпала корм. Пёс благодарно ткнулся мокрым носом ей в ладонь — единственный в этой квартире, кто вёл себя по-человечески.
Комната, куда Вика её определила, была детская. Дочки Вики, Милены, восьми лет. В углу — раскладушка.
— А Милена где спит? — спросила Оксана.
— Со мной пока. Ничего, ты ж ненадолго.
Ненадолго. Три дня. Оксана держала это в голове как билет: три дня — и поезд на юг, к воде, которую она видела только в кино и на телефонных обоях.
Первый звоночек она пропустила. Списала на то, что Вика замотана: муж, Денис, вернулся с работы, кивнул Оксане, буркнул «здоров» и утонул в телефоне. За ужином говорили только Вика и Денис — про ипотеку, про то, что «в этой стране» никто не умеет работать, про соседа, который «понаехал». Оксану будто не было за столом. А когда она сказала, что работает диспетчером в автопарке, Вика хмыкнула своей матери — Раисе Егоровне, что жила через дорогу и заглянула «на пирог»:
— Мам, ну Оксанка у нас простая, автобусами командует.
Раиса Егоровна оглядела Оксану поверх очков, как товар с уценкой.
— Диспетчер — это по телефону, что ли, кричать? У нас вот Виточка в маркетинге. Слово-то какое.
— Аналитик по маркетингу, мам, — поправила Вика.
— Во. Аналитик.
Оксана ела пирог. Пирог был магазинный, из «Пятёрочки», ценник 189 руб. так и остался на картонной подложке — Вика не оторвала.
Утром началось.
— Оксан, ты сегодня Милену в лагерь отведёшь? Городской, тут две остановки. А то у нас с Денисом запарка. Выручи, а? На пару часов, туда-обратно.
На пару часов. Звучало разумно. Гостья, руки есть, ребёнка отвести — не переломишься. Оксана отвела.
Вернулась — Вики нет, записка на столе: «Забери Мил в 18. И зайди в „Магнит“, список на холодильнике. Спасибо, ты золото!». Список был на полстраницы.
«Пара часов» превратилась в день. Оксана отвела, сходила в магазин, притащила пакеты, забрала Милену, накормила Милену, выгуляла Джесси. Вика вернулась в девять, уставшая, довольная собой.
— Ой, как хорошо, что ты есть. Прям выдохнула.
Ни «спасибо, что весь день на ногах». Ни «извини, так вышло». Как должное. Как будто Оксана для того и ехала тридцать один час — водить чужого ребёнка в лагерь.
Второй день — то же самое. Только теперь без «выручи». Просто утренняя разнарядка, будто Оксана нанялась:
— Милену в лагерь. Потом Джесси к ветеринару, прививка, я записала на твоё имя, там оплатишь, я скину потом. Продукты я в приложении заказала, придёт курьер — прими. И полы бы, а то Раиса Егоровна вечером зайдёт, а у меня стыдоба.
— Вика, — сказала Оксана. — У меня послезавтра поезд. В Анапу. Я вообще-то к морю ехала.
Вика повернулась. Посмотрела так, будто Оксана сказала глупость.
— Ой, море твоё никуда не денется. Побудешь ещё, поможешь, у меня как раз запарка кончится. Куда тебе спешить-то, одинокой?
Одинокой.
Оксана поставила кружку. Не резко. Просто поставила и убрала руку.
— Одинокой, — повторила она.
— Ну а что. Ни мужа, ни детей. Тебе-то всё равно, где сидеть. У нас хоть при деле будешь.
Милена в углу качала ногой, не отрываясь от планшета. Джесси лежал у двери.
— Мне не всё равно, — сказала Оксана. — У меня билет. Плацкарт, послезавтра, 14:20.
— Да сдашь ты свой плацкарт. — Вика уже надевала босоножки. — Или поменяешь. Оксан, ну по-подружески прошу. Я ж тебя пустила, между прочим. Ты хоть понимаешь, сколько в Москве койка стоит? Считай, ты за комнату отрабатываешь. По-честному.
Вот оно.
Бесплатное оказалось платным. Задним числом. Три дня «в гости» превратились в счёт за постой, и платить предлагалось Джесси, лагерем, полами и списком из «Магнита».
— Отрабатываю, — сказала Оксана.
— Ну а ты как думала? Тут все крутятся. Это тебе не Киров, тут просто так никто чаю не нальёт.
Вечером зашла Раиса Егоровна. С порога — своим ходом на кухню, открыла холодильник, поцокала:
— Виточка, ты чего ж творог не берёшь зернёный, я ж говорила. — Обернулась к Оксане. — А ты чего сидишь? Гостья наша. Виточке помочь не судьба? Она ж на работе убивается, аналитик, не то что некоторые — трубки в автопарке снимают.
— Мам, я ей уже сказала, — вставила Вика. — Она отработает.
— И правильно. А то приехала на всё готовенькое, из своего Кирова, и мнёшься. Мы ж не богадельня.
Оксана молчала. Не потому что нечего сказать. Потому что считала.
Тридцать один час поезда. Скопленные за полгода деньги. Мечта, которую она носила с детства, — стоять у воды, которую не видно до края. И всё это, оказывается, чтобы стать бесплатной прислугой у женщины, которая пять лет назад ей нравилась.
— Джесси я покормила, — сказала Оксана ровно. — Полы вымыла. Милену забрала.
— Ну вот и молодец, — кивнула Раиса Егоровна.
— А завтра меня не будет.
Вика замерла с чашкой.
— В смысле не будет? А кто Милену?
— Не знаю. Ты мать.
— Ты чего сейчас? — Вика поставила чашку. — Ты серьёзно? Я на тебя рассчитывала! У меня совещание!
— У меня поезд.
— Да не будет тебе поезда, если ты так! — Голос Вики впервые за три дня перестал быть медово-подружеским. Стал резким, визгливым. — Я ей — крышу над головой, а она — на море! Эгоистка! Приехала, объела, собаку ей корми, и в кусты! Ты вообще о ком-нибудь, кроме себя, думаешь?!
Та, что использовала, теперь кричала про эгоизм.
— Эгоистка, — сказала Оксана. — Запомню.
— Да куда ты денешься-то?! — крикнула Раиса Егоровна ей в спину. — Ночь на дворе! У тебя тут ни души! Постоишь — сама приползёшь!
Оксана прошла в детскую. Взяла жёлтый чемодан. Заедающее колёсико она уже знала — приподняла за угол, чтоб не тарахтело. Сложила своё — его было немного. Косметичку. Зарядку. Обратный билет в файлике.
Джесси поднялся с коврика и пошёл за ней до двери. Оксана присела, потрепала его за ухом.
— Ты хороший, — сказала псу.
— Ты правда уходишь? — Вика стояла в дверях, руки в боки. — Ну и куда? На вокзал? Бомжевать? Давай-давай. Потом не звони.
— Не позвоню.
Дверь за спиной хлопнула. Замок щёлкнул — быстро, будто боялись, что вернётся.
Полдвенадцатого ночи. Речной вокзал. Женщина с жёлтым чемоданом на скамейке у подъезда, поезд через полтора суток, гостиница в Москве — не по деньгам.
Статус «подруга» покинул список контактов.
Оксана сидела и думала трезво, без слёз. До поезда — тридцать шесть часов. Денег — впритык, на них жить у моря восемь дней, а не сорить в столице. Вокзал? Можно на вокзале. Люди ночуют.
Мимо шла женщина с мусорным пакетом — к контейнеру во дворе. Немолодая, в халате, тапках, с папильотками под косынкой. Глянула на чемодан, на Оксану, на часы над подъездом.
— Заперли, что ль? — спросила буднично, будто про погоду.
— Ушла, — сказала Оксана. — Сама.
— От Витки, из двадцать шестой? — Женщина хмыкнула, поставила пакет. — Собаку тебе, поди, вешала да ребёнка. Она уж третью так. До тебя девка из Рязани жила, тоже с чемоданом выскочила.
Оксана посмотрела на неё.
— Меня Люба звать, я с первого этажа, — сказала женщина. — Ты откуда сама?
— Из Кирова. На море ехала. Через Москву.
— На море, — уважительно протянула Люба. — А чего ж на лавке-то тогда сидишь? Комаров кормишь. Пошли, у меня диван в зале свободный, всё одно пустует. Дочь съехала, я одна как сыч.
— Я вам заплачу, — сказала Оксана.
— Чего платить-то. Диван не казённый. Чаю попьёшь, отоспишься, а там и на поезд твой. — Люба подхватила её чемодан за ручку, крякнула. — Ох и колёсико у тебя. Идём, чего.
У Любы пахло валокордином и котом. Кот, рыжий, толстый, по имени Барон, оценил Оксану и лёг ей на колени, как к своей. Люба поставила чайник, достала печенье, сушки, банку варенья без наклейки.
— Смородина. Своё. — Разлила чай. — Ты про Витку-то не думай. Она девка ушлая. Как приехала, всё зубами. И маманя её такая же, через дорогу живёт, обе других за людей не держат. Помню, дворничиху нашу, тётю Гулю, чуть до слёз не довели — та им подъезд моет, а они нос воротят.
— Она сказала, я отрабатываю комнату, — сказала Оксана.
— Тьфу. — Люба махнула рукой. — Ты вот что. До поезда полтора суток? Живи. Утром покажу, где тут центр, на метро довезёшься, Красную площадь глянешь, раз уж через Москву. А то что ж ты — доехала и не увидела ничего.
Так и вышло. Утром Оксана впервые в жизни увидела Кремль. Прошла по брусчатке, задрала голову на башни, купила магнит — себе, за сорок рублей. Вечером Люба накормила её борщом, и они допоздна смотрели сериал, и Барон храпел между ними.
А через сутки Оксана села в плацкарт. 14:20, как в билете.
На третий день пути был вагон-ресторан, попутчики, чужая пенсионерка угостила пирожком, солдатик помог закинуть чемодан на верхнюю полку. Потом — Анапа. Жара. И — море.
Оксана дошла до воды, сняла босоножки и встала так, чтоб волна доставала до щиколоток. Тёплая. Она стояла долго. Тридцать восемь лет и тридцать один час поезда — вот до этой самой волны.
Восемь дней у моря были простыми. Она загорала, ела мидии в кафе на набережной, разговаривала с соседкой по гостинице — учительницей из Перми. Отправила Любе фото воды. Люба ответила: «Красотища! Барон тоже глядит, хвостом машет».
Прошло три недели.
Оксана вернулась в Киров, вышла на работу. И тут — сообщение от общей знакомой, Светки, с которой все трое когда-то сидели в колл-центре. Светка писала осторожно: Вика, мол, теперь всем рассказывает, будто Оксана приехала, объела их, обворовала — «косметичку сунула чужую», — и сбежала, не заплатив за постой.
Оксана прочитала. Хмыкнула.
— Ну и пусть рассказывает, — написала Светке.
— Да ей никто не верит, — тут же ответила Светка. — Ты чего. Мы ж все знаем, какая Витка и какая ты. Она до тебя рязанскую так же ославила, а та потом всем показала, как Витка её собаку да ребёнка на неё вешала. У Витки уж репутация. Кто ж к ней теперь поедет. Даже маманя её, Раиса, и та с ней теперь через губу — стыдно перед подъездом.
Оксана убрала телефон.
Вечером она распечатала фотографии с моря — те, что на телефоне, ей мало было, хотелось бумажные. Одну, где волна до щиколоток, вставила в рамку. Рамку купила в «Фикс Прайсе», за сто рублей.
Повесила над столом. Сама, на гвоздик. Ровно.
Зануда