– Вытирайте ноги, я утром мыла, – сказала свекровь и не отошла от порога, пока я не переступила через тряпку.
Я держала на руках спящую Катю и два пакета, за спиной топтался Игорь с сумкой. Галина Петровна, моя свекровь, стояла в проёме своей однушки в вязаной кофте на пуговицах и смотрела не на внучку, а на мои сапоги.
За окном был январь, восемнадцатое, суббота. Я вносила в этот дом всё, что у нас осталось.
Двухкомнатную мы продали за три миллиона двести и отдали до копейки в долг, а машину сбыли за четыреста уже просто чтобы закрыть остаток. Долги мужа. Он два года держал точку на рынке, потом всё прогорело, а кредиты остались. Когда пришли описывать имущество, оказалось, что квартира ещё и заложена. Про залог я узнала последней – Игорь оформил его без меня, а сказал уже потом, когда пришла бумага.
И вот теперь у нас не было ни своих стен, ни своей машины, ни своего угла – только чемодан и дочка на руках.
– Проходите, чего встали, – она посторонилась. – Только сразу говорю: я на пенсии, кормить троих не нанималась.
– Мам, ну что ты, – буркнул мой муж Игорь и понёс сумку в комнату.
Я положила дочку на диван и стала стягивать с неё комбинезон. Галина Петровна встала рядом, сложив руки под грудью.
– Квартиру, значит, спустили, – сказала она. – Двухкомнатную. А теперь ко мне на шею.
– Мы ненадолго, Галина Петровна, – ответила я тихо. – Игорь на вахту устроится, отработает, снимем.
– Все так говорят. Знаю я это «ненадолго».
Она ушла на кухню, и оттуда сразу застучало, зашумело – она давала понять, что мы тут лишние, каждым своим движением. Я застелила Кате угол около шкафа, потому что другого места не было. Однушка, восемнадцать метров. Мы втроём и она. Игорь лёг на пол, я – с дочкой на узком диване, свекровь – на своей кровати за занавеской.
Катя проснулась под утро, захныкала, и через занавеску тут же раздалось:
– Уйми ребёнка. Я в шесть встаю.
Утром на кухне она пила чай и считала вслух петли – вязала внучке кофту, зелёную, и всё сбивалась, начинала сначала. Катя подошла и потрогала клубок.
– Не лезь, – сказала бабушка, но клубок отдала. – На, держи, только не размотай.
И это было единственное тёплое за то утро. Катю она, кажется, любила. А меня не видела в упор. За завтраком она пересчитала, сколько я положила Кате каши, сколько взяла хлеба себе, и вздохнула так, будто я объедала весь дом.
– Ты бы поменьше ела, – сказала она. – Не заработала пока.
Я промолчала. Ради Кати. Ради того, чтобы у дочки была крыша, пока Игорь не встанет на ноги. Я всё тогда делала ради этого «пока».
Через две недели Игорь уезжал. Первое февраля, опять суббота – автобус до станции в семь. Он собирал сумку, а его мать стояла над ним и совала в карманы то носки, то деньги на дорогу, которых у меня она не спрашивала, будто их и не было общих.
– Телефон свой старый матери оставь, – сказала она. – Кате будешь звонить, я поднесу. У тебя там новая симка рабочая, а этот пусть тут лежит.
– Да, точно, – Игорь вытащил старый телефон, положил на комод. – Мам, на него и деньги буду кидать, если что. Ты уж распорядись, как лучше.
Я стояла у плиты и грела Кате кашу. Мне он ничего не сказал – ни про телефон, ни про деньги. Как будто меня в этой кухне не было.
– Игорь, – позвала я. – А как со мной связь?
– Ну ты мне сама набирай, – он пожал плечами. – Я же на вахте, там сеть плохая, я не всегда возьму.
Он поцеловал дочку, меня чмокнул в щёку у двери, и всё. Ушёл. Я осталась в чужой однушке с пятилетним ребёнком и женщиной, которая меня терпеть не могла.
Я устроилась швеёй на трикотажную фабрику, через две остановки. Утром отводила Катю в сад, вечером Галина Петровна её оттуда забирала – сад был во дворе, ей три минуты дойти. Всю зарплату я отдавала свекрови на еду, себе оставляла на автобус да на мелочи дочке. И думала, что так будет только «пока»: пока Игорь отработает вахту, пока встанем на ноги, пока снимем свой угол.
Первый месяц она хотя бы молчала. А потом начала.
– Опять после восьми? – встретила она меня в дверях, не дав снять пальто. – Совесть есть у тебя?
– Смена, Галина Петровна. Вы же знаете.
– Смена, – она хмыкнула. – Знаю я эти смены. Муж на севере горбатится, а ты по вечерам где-то пропадаешь. Молодая, кровь играет.
– Я с фабрики. Автобус ждала.
– Автобус, – повторила она так, будто я сказала что-то стыдное. – Одна баба молодая остаётся – глазом моргнуть не успеешь, уже не одна ходит. Знаю я, как это бывает.
Я поставила сумку на пол. Катя выглянула из-за шкафа, услышала бабушкин голос.
– При дочери такое не говорите, – сказала я. – Никогда. Слышите? Что хотите про меня думайте, но при ней – молчите.
Галина Петровна усмехнулась и стала убирать со стола, гремя тарелками так, что одна чуть не треснула. А я весь вечер думала: он ведь даже не звонит. Прошло три недели, а от Игоря – два коротких сообщения и один звонок Кате через материн старый телефон, ровно минуту, и то мать держала трубку и не дала мне сказать ни слова.
А через несколько дней я пришла с работы и увидела, что мой пакет с вещами, который стоял за шкафом, кто-то разбирал – всё лежало не так, как я складывала.
– Вы в моих вещах рылись? – спросила я.
– А чего у тебя там прятать? – она даже не отвела глаз. – Может, ты мужние деньги себе заначила, а на меня валишь. Я в своём доме что хочу, то и смотрю.
– Там нет никаких денег, Галина Петровна. Там Катины колготки и мой халат.
– Ну и лежат себе, – она пожала плечами. – Я так, порядок навела.
Я тогда переложила документы – свой паспорт, Катино свидетельство – к себе в сумку и стала носить с собой на работу. Просто на всякий случай. Уже тогда что-то внутри подсказывало.
Через месяц звонки от Игоря стали совсем редкими. Я писала – он отвечал через день, сухо, в два слова. Спрашивала про деньги, чем платить за Катин сад, – «мама разберётся, я ей всё отдал». А «мама» на любой мой вопрос про деньги отвечала одно и то же:
– Ничего он не присылал. Молчит твой муж. Может, у тебя надо спросить, куда деньги деваются?
К апрелю я уже понимала: что-то не так. Двенадцатое, суббота, я пришла с фабрики, а Галина Петровна встретила меня в коридоре, держа Катину ладошку в своей, будто защищала ребёнка от меня самой.
– Ты почему ей вчера обед не оставила? – сказала она с порога. – Ребёнок весь день голодный.
– Оставила. Котлеты в холодильнике, картошка. Я записку положила на стол.
– Не было никаких котлет. Пусто.
Я прошла на кухню, открыла холодильник. Котлеты стояли на месте, тарелка, накрытая крышкой, нетронутая. Я молча вынула её и поставила на стол.
– Ну значит я не заметила, – она даже не смутилась. – А ты вообще-то мать или где? Ребёнок в саду вечно сопливый, я вон кофту третий месяц довязываю, а ты хоть шапку ей купи нормальную. Тьфу. Мать называется.
– На какие деньги, Галина Петровна? – я устала сдерживаться. – Всё, что зарабатываю, я вам на еду отдаю, до рубля. Себе оставляю на автобус. Игорь ничего не шлёт, вы же сами каждый день это повторяете.
– Вот и спроси у него, где его деньги. А на меня не смотри так.
Катя убежала за шкаф, к своему синему рюкзачку с зайцем – бабушкин подарок на прошлый день рождения, она его на дню сто раз доставала, перекладывала игрушки и складывала обратно. Я села на табурет, руки не слушались. И тут на комоде зазвонил тот самый старый телефон Игоря – коротко, один раз, сообщение. Свекровь метнулась было к нему, но я оказалась ближе на шаг.
Это был не текст от него. Это было банковское уведомление. И я, не думая, открыла приложение – телефон был без пароля, Катин же, для звонков папе, я его сто раз в руках держала.
История переводов. Февраль – тридцать тысяч. Март – ещё тридцать. Апрель, вот сейчас, только что, – сорок. Всё на одну карту. На ту карту, которая лежала у Галины Петровны в шкатулке под бельём, я её видела не раз.
– Тридцать тысяч в феврале, – прочитала я вслух, и голос у меня сел. – Тридцать в марте. И сорок сегодня. Сто тысяч, Галина Петровна. Сто тысяч он прислал. И в назначении написано – «Кате, на сад».
Свекровь стояла белая, с недовязанной зелёной кофтой в руках, и петли считать перестала. Спицы висели.
– Это Игоревы деньги, – сказала она наконец, не сразу. – Не твои. Он мне присылал, я распоряжаюсь.
– На хозяйство? Тут написано «Кате, на сад». А вы мне два месяца – «молчит, ничего не шлёт, сама виновата».
– А что я, обязана перед тобой отчитываться? – она вдруг повысила голос, и Катя за шкафом затихла. – Всё для сына делаю. Он вернётся – деньги ему понадобятся, на новую жизнь. А ты бы их получила – и всё, только тебя и видели, с деньгами да с внучкой. Ищи потом ветра.
– Так вы поэтому врали. Чтобы я думала, что не нужна ему. Чтоб сама ушла.
– Я не врала. Я сына своего берегу. От таких, как ты.
Я держала телефон в руке и смотрела на эти цифры. Сто тысяч. Он не молчал. Он слал каждый месяц. А она забирала и в глаза мне говорила, что муж меня бросил, потому что «молчит».
Я ничего ей больше не сказала в тот вечер. Положила телефон обратно на комод, ровно как лежал. Мне надо было подумать, а рядом была Катя, и я не хотела при дочери. Пока не хотела.
Дальше стало тихо и страшно. Игорь перестал отвечать совсем. Я звонила – «абонент недоступен». Писала – ни ответа. Прошёл месяц. Семнадцатое мая я запомнила: свекровь весь день была странно ласковая, впервые за всё время сама сунула мне тарелку супа.
– Ты не держись за него, – сказала она вдруг, глядя в сторону. – Может, оно и к лучшему, а, Марин.
– Вы это о чём?
– Ни о чём, – она отвернулась к плите. – Так, говорю. Молодая ещё, вся жизнь впереди.
Я тогда не поняла. Поняла двадцатого июня, в пятницу. Пришло сообщение – не мне, опять на тот старый телефон, но я уже проверяла его каждый день, когда свекрови не было дома. От Игоря, матери. Я прочла его стоя посреди кухни:
«Мам, скажи Марине сама, я не могу. Я тут с Леной, у нас всё серьёзно. Разведёмся по-тихому. Кате скажи, я потом приеду».
С Леной. У нас всё серьёзно. Я стояла с телефоном в руках, и до меня доходило по кускам. Он не просто перестал звонить весной. Он давно всё решил. А свекровь знала. «Не держись за него». «Оно и к лучшему». Она знала ещё в мае и молчала, кормила меня супом, чтобы я тихонько сама собралась и ушла.
– Вы знали, – сказала я, когда она вошла с рынка с сумками. – Про Лену. Ещё в мае знали.
Галина Петровна поставила сумки на пол. Не стала отпираться.
– Знала, – сказала она спокойно, развязывая платок. – Он мне позвонил тогда, попросил тебя подготовить помаленьку. Ну я и готовила. Всё честнее, чем сразу тебе в лоб выложить.
– Честнее? Вы у меня деньги на ребёнка забирали три месяца и врали, что он молчит. Вы полгода мне в глаза говорили, что я мужу не нужна и сама виновата, а сами знали, что он к другой ушёл.
– А чего теперь говорить, – она махнула рукой. – Ушёл и ушёл, дело житейское. Ты вещи-то собирай. Нечего вам теперь тут делать. Квартира моя, я одна пенсию получаю, а вы мне – чужие люди. Дочку оставь, я внучку сама выращу, как надо, всё лучше твоего будет. А ты иди на все четыре стороны, устраивай свою жизнь.
Вот это и была последняя капля. Не измена мужа. Не украденные деньги. А это её ровное, будничное «дочку оставь».
Я не закричала. Я пошла к шкафу, где спала Катя, взяла её синий рюкзачок, ссыпала в него носки, зайца, зубную щётку, две майки. Достала наш чемодан из-под дивана.
– Катя едет со мной, – сказала я, распрямившись. – И вы её больше не увидите. Никогда. Ни на день рождения, ни на Новый год. Никогда.
– Ты что мелешь, – свекровь шагнула ко мне. – Я ей бабка родная.
– Вы мне полгода врали и деньги её крали, а теперь хотите забрать саму девочку. Какая вы бабка. Собирайся, Катюша, поедем к бабе Нине, к моей маме, в деревню.
– Не имеешь права! Я в опеку напишу! Ты неработающая, ты нищая, у тебя жилья нет!
– Я работаю. И я мать. А вы мне никто.
Я застегнула на дочке курточку. Катя заплакала, потянулась через мою руку к бабушке:
– Ба, а ты с нами? Ба?
Галина Петровна дёрнулась к ней, руки протянула, но я взяла Катю крепче и повела к двери. Свекровь стояла посреди своей чистой однушки, где я полгода вытирала ноги о тряпку у порога, и в первый раз за всё время у неё дрожали губы.
– Марина. Ты хоть внучку у меня не отнимай, – сказала она уже тихо, без крика. – Игоря эта Лена забрала, так хоть Катьку оставь видеться. Изредка.
– Вы сами всё отняли, – ответила я и закрыла за собой дверь.
На лестнице я поняла, что идти нам, вообще-то, некуда. Восемь вечера, пятница, ребёнок ревёт на руках, чемодан, а до деревни автобусы только утром, первый в шесть. Я стояла у подъезда на ветру и не знала, куда деться на ночь. И позвонила единственному человеку, которому не стыдно было позвонить в такой час, – своей начальнице, Вере Сергеевне.
Она выслушала меня, не перебивая, и сказала без лишних слов:
– У меня дача пустует за городом, в Сосновке. Печка, вода из колонки, всё есть. Поживёте, сколько надо, пока не решишь, как дальше. Ключи у Антона, он и довезёт, у него машина. Я ему сейчас позвоню.
Антон, наладчик с нашего цеха, приехал через сорок минут. Молчаливый мужик лет под сорок, вдовец, руки вечно в мазуте – он их вытирал ветошью, пока грузил в багажник наш чемодан и пакеты.
– Садись, – сказал он Кате и посадил её вперёд, пристегнул ремень. – Не реви, поехали приключаться на дачу. Там кот живёт, соседский, рыжий.
Катя от неожиданности перестала плакать.
На даче он растопил печку, принёс два ведра воды из колонки, починил задвижку на двери, которая перекосилась и не закрывалась. Всё молча, деловито, будто так и надо. Потом поставил на стол банку тушёнки и полбуханки хлеба, что прихватил из машины.
– Ешьте, – сказал он. – Утром я заеду, привезу молока и печенья ребёнку. Тут магазин через день работает, я знаю.
– Спасибо, Антон. Я не знаю, чем отдавать буду.
– А ничем, – он усмехнулся в первый раз за вечер. – Люди должны друг другу помогать, чего тут отдавать.
– Ты это, – сказал он у порога, уже уходя в темноту. – Если что надо будет – звони. В любое время. Не стесняйся.
И посмотрел так, что я поняла: это не только про задвижку и не только про печку. Но сил думать об этом у меня в тот вечер не было никаких.
Я уложила Катю на широкую скрипучую кровать, укрыла двумя одеялами. Села у печки. И первый раз за полгода просто выдохнула.
Дочь спала рядом. Игоря не было. Свекрови не было. Только огонь потрескивал в печке, и рыжий кот скрёбся в дверь. Никто не считал вслух петли, никто не мерил, сколько я взяла хлеба, никто не разглядывал мои сапоги у порога. Я просидела так почти до утра, пока не остыл чай в кружке, и не думала ни о чём. Просто сидела и слушала огонь. Живая.
Через неделю мы с Катей уехали к моим родителям в деревню, на Псковщину. Мама встретила нас на автобусной остановке, обняла обеих сразу, а Катя к ней прижалась – к бабе Нине, к другой бабушке, у которой были тёплые руки и пахло пирогами, а не нафталином и обидой.
Прошло два месяца. Конец августа, деревня, двадцать третье, суббота. Катя загорела, бегает босиком по двору, кормит с дедом кур, натаскала полный подол яблок из сада. Про городскую бабушку вспоминает всё реже – только иногда, перед сном, спросит:
– Мам, а баба Галя мне кофту зелёную довязала?
– Не знаю, солнышко. Спи давай.
Игорь прислал денег один раз – тридцать тысяч, уже мне на карту, с припиской «на Катю». И снова тишина, глухая. Развод, передаёт золовка, «оформит, как с севера вернётся». Когда вернётся и вернётся ли – никто не знает.
А свекровь звонила. Раза три, с чужого номера, я не взяла ни разу. Потом через золовку передала нам посылку – тот самый синий рюкзачок с зайцем, который Катя впопыхах забыла на комоде, постиранный, выглаженный, и в нём та самая зелёная кофта, наконец довязанная, аккуратно сложенная. Я не стала заносить посылку в дом. Она так и лежит у порога, нераспакованная, второй день.
Мне соседки говорят: свекровь свекровью, а внучку-то за что лишила? Ребёнку бабка нужна, родная кровь. Катя её любила ведь. Старуха теперь совсем одна осталась – сын к чужой ушёл, и внучки нет.
Свекровь у меня забрала всё – мужа, деньги на ребёнка, полгода жизни, каждый мой кусок хлеба пересчитала. А я в ответ забрала у неё внучку. Досталось не той – или всё-таки по заслугам?
Не знаю. Знаю только, что рюкзак я в дом так и не занесла. Он лежит у порога, и Катя каждое утро пробегает мимо него во двор, к дедовым курам, и ни разу ещё не оглянулась.
Сосед закопал сумку в огороде