– Мам, ты только не пугайся, нас двое и три сумки, – сказала моя дочь Лена и втащила в коридор чемодан на колёсиках.
За ней зашёл мой зять Слава. В одной руке коробка, в другой пакет с обувью. Ноги о коврик он вытер два раза.
– Раиса Фёдоровна, коробку куда?
– В маленькую, – сказала я. – Маленькая теперь ваша.
Квартира у меня двухкомнатная, комнаты смежные: большая моя, а маленькая за ней, и другого хода туда нет. Только через мою. Живу я одна, мужа схоронила в двадцатом году.
Про эти комнаты я Лене сказала ещё в августе, по телефону.
– Мам, нам бы до Нового года перекантоваться, – ответила она тогда. – Копим на первый взнос, к весне снимем нормальное.
Взнос так взнос. Дочь у меня одна.
Ключи от квартиры – по комплекту каждому – я отдала им в тот же вечер, шестого сентября.
Первые дни были хорошие, я не придумываю. Слава сразу перебрал смеситель, который подкапывал с весны, а Лена наварила щей на три дня и вымыла окна в большой комнате.
Вечерами мы сидели втроём на кухне. Слава рассказывал, как они клали плитку у мужика, который каждый день приезжал мерить швы линейкой. Лена смеялась. Такого её смеха я не слышала лет пять.
В воскресенье я поймала себя на том, что жду вечера.
Про свой распорядок я в те дни не заикалась. Слава был между объектами, до пятнадцатого гуляю, сказал он сам.
Спала я так же, как тридцать лет спала при заводе: ложилась в час ночи, вставала в десять утра. Хлеб пекла по ночам, смена с одиннадцати до восьми утра, и так до самой пенсии. Вышла в пятьдесят пять, ещё четыре года подменяла, а с двадцать первого дома совсем. Раньше двух не засыпаю, хоть режь. Пробовала.
В понедельник, пятнадцатого, я проснулась от того, что в моей комнате горит свет.
Половина пятого. Слава шёл через мою комнату к двери, в носках и с ботинками в руках. Свет он включил в коридоре, а не у меня, но дверь-то открыта, она без порога и закрывается плохо.
– Извините, – сказал он шёпотом.
Потом вода в ванной, чайник, молния на куртке, замок. Потом он крикнул с лестницы, что забыл телефон, и Лена пошла ему выносить.
В шесть под окном посигналил бригадир Витёк.
А я лежала и смотрела в потолок до восьми. В девять поднялась Лена, у неё смена в пункте выдачи. В десять встала и я, с головой как чугунной.
И так пошло каждое утро.
К четвергу я знала их подъём наизусть. Сначала Славин будильник, он ставит два, с разницей в пять минут. Потом Ленин, она не встаёт, но он звенит. Потом босые ноги мимо кровати и дверь в ванную, которая у меня хлопает от сквозняка.
В четверг, восемнадцатого, он поставил на плиту чайник. Раньше он чай пил на базе, а тут решил дома.
Чайник у меня старый, со свистком, и про свисток Слава, видно, забыл.
Свистело на всю квартиру, долго, потому что сам он был в это время в ванной. Я села в темноте на кровати и сидела, пока свист не оборвался.
Утром в пятницу я вышла на кухню в половине шестого, при них обоих.
Свисток я сняла с носика и положила на стол.
– Свистка больше нет, – сказала я. – И ещё, ребята. Свет в коридоре не включайте, я вам ночник поставлю. Разговаривать в коридоре до девяти утра не будем. Кто вышел – тот вышел, обратно не бегаем.
Слава стоял с зубной щёткой в руке.
– Раиса Фёдоровна, я в шесть должен быть на базе. Меня Витёк от подъезда забирает, ему и так крюк.
– Я не про шесть говорю. Я же про свисток и про свет.
– Понял, – сказал он.
А Лена вышла в халате, посмотрела на свисток, потом на меня.
– Мам, ну ты чего? Ты же не на работу. Днём поспишь.
И ушла умываться.
А с понедельника у неё поменялся график: смену дали с восьми. И вставать стала она. В семь.
Ванная у меня стена в стену с комнатой, а стиральная машина стоит в ванной.
И Лена начала стирать по утрам. Загружала в семь, перед работой, чтобы вечером достать. А машинка старая, на отжиме её подбрасывает, и стена гудит.
– Лен, ставь вечером, – сказала я во вторник.
– Мам, вечером я никакая. И сохнет плохо, если на ночь.
– А днём?
– Днём меня нет, – ответила она.
И правда нет. Возразить-то нечего, всё логично.
В среду я предложила поменяться комнатами.
– Идите в большую, – сказала я. – Я к вам перееду, в маленькую.
Слава принёс рулетку и померил. Маленькая у меня шесть метров и узкая, и кровать моя полуторная встаёт туда только поперёк, дверью в спину.
– Раиса Фёдоровна, а вам на наш диван?
– На диване я не сплю. У меня спина.
– Мам, а стенку твою куда? – спросила Лена.
На том всё и кончилось. Ходить в пять утра мимо моей кровати им всё равно было надо: других дверей в этой квартире не построили.
Дальше пошли мелочи, которых по отдельности как бы и не существует. Ключи, упавшие в пять утра. Куртка на липучках, а липучка в тишине слышна на всю квартиру. Дверца шкафа в маленькой, которую Слава всё собирается подтянуть.
В субботу он вышел на объект тоже, у них суббота через одну.
И я стала считать.
Взяла карандаш и начала ставить на кухонном календаре палочки. Не за ночь, а за побудку: каждый раз, когда меня подняли и я после этого уже не заснула.
Понедельник – три. Вторник – три. Среда – две. Четверг – четыре, там была стирка и Слава ещё вернулся за перчатками. Пятница – три. Суббота – две. Воскресенье – две: собрались в гости и с восьми гладились.
Девятнадцать.
Не ночей и не рублей. Девятнадцать раз за одну неделю меня подняли с постели и не дали лечь обратно.
Я в те дни проехала в автобусе свою остановку. Села у окна, тепло, и всё. Очнулась у больницы, назад шла пешком с сумками.
А в пятницу поставила варить картошку и уснула в кресле. Вода выкипела, на кухне дым, дно у кастрюли черное. Плиту я выключила сама, дома никого не было. Кастрюлю выбросила и стояла над ведром минут пять.
В понедельник вечером, двадцать девятого, я дождалась, пока они оба сядут ужинать, сняла календарь с холодильника и положила на стол.
– Это что? – спросила Лена.
– Это неделя. Считай.
Слава наклонился, посмотрел и промолчал.
– Девятнадцать, – сказала я. – Столько раз меня подняли. Я не ругаюсь, я прошу три вещи. Стирка – после шести вечера. Будильник – один, и на телефоне, а не на тумбочке. Сумки, куртки, ботинки – с вечера в коридор, чтобы утром в комнату не возвращаться.
– Мам, а как я тогда в комнату попаду? – спросила Лена.
– В комнату – тихо.
– Сделаем, – сказал Слава и кивнул.
А Лена отодвинула тарелку.
– Мам, ты пойми, мы же не нарочно. Слава в пять встаёт не потому, что вредный. Ты вот можешь днём лечь, а он не может.
– Я знаю, что не нарочно.
– Ну и всё тогда.
Вечером она принесла мне из аптеки беруши. Оранжевые, в баночке.
– Вставь – и ничего не слышно, – сказала она. – Мне девчонки на работе советовали.
Я вставила. Слышно всё равно: не звук, а как отзывается дом, когда по нему идут. Но спасибо сказала.
Неделю после этого было тихо, правда. Одна палочка в среду, одна в пятницу, и всё.
А потом Слава взял ещё одну субботу: у них горел срок по объекту. И будильник вернулся на тумбочку, потому что телефон ночью заряжается в коридоре. И стирка вернулась на утро, потому что в среду они пришли поздно.
Одиннадцатого октября, в субботу, я пошла в магазин за подсолнечным маслом и встретила у крыльца Катю.
Катя – Ленина подруга, они дружат с института. Она стояла с пакетом и обрадовалась мне, как родной.
– Раиса Фёдоровна! Здрасьте! Слушайте, а вы Тайгу когда заберёте?
Я держала в руках бутылку масла.
– Какую Тайгу?
– Ленину. Овчарку, – сказала Катя.
Я уже молчала. Катя перехватила пакет в другую руку.
– Так я комнату сняла, с первого ноября въезжаю, а туда с собакой нельзя. Я думала, вам сказали.
– Катя, скажи мне по порядку. Чья это собака и с каких пор она у тебя.
– Ленина со Славой. У меня с конца августа. Как их с квартиры попросили, так и привезли.
– Их попросили с квартиры?
Катя поняла, что сказала лишнее. Но было уже поздно, и она договорила.
– Соседи снизу писали хозяйке. Тайга выла, когда одна оставалась. А в договоре у них с животными нельзя было. Хозяйка дала две недели на сборы.
– А деньги? Мне сказано, они на первый взнос копят и к весне съедут.
Катя помолчала.
– Я в их деньги не лезу, Раиса Фёдоровна. Знаю только, что они за машину до сих пор доплачивают. Слава говорил, что тяжело.
Домой я шла двадцать минут вместо семи. Бутылка оттягивала руку. И всё это время считала: они въехали шестого сентября, а на дворе одиннадцатое октября. Пять недель они у меня прожили, и пять недель я думала, что это до Нового года.
А вечером они пришли вместе. Я дождалась, пока разденутся, и села за стол.
– Лена. Вас с квартиры попросили в августе. За собаку. Правда?
Лена поставила чайник и повернулась ко мне.
– Кто сказал? Катя?
– Правда или нет?
– Правда, – сказала она. – Ну и что? Тебе от этого хуже?
– Мне от этого понятнее. А теперь про взнос скажи.
Тут заговорил Слава. Он у меня с сентября ни разу голоса не повысил, и сейчас не повысил.
– Раиса Фёдоровна, взнос будет. Только не к весне. Мы за машину доплачиваем, платёж каждый месяц. Закроем – начнём откладывать.
– Когда закроете?
– В апреле.
– А снимать когда?
– Я честно скажу, – ответил он. – Год. Может, полтора.
Лена стояла у плиты и смотрела в пол.
– Мам, ну а куда нам? – сказала она. – К его матери в Кузьминское? Сорок километров. Мне на работу два автобуса.
Я сидела и смотрела на кран, который Слава перебирал в первый вечер. Кран опять подкапывал.
Потом я встала и сняла с холодильника календарь.
– Значит, так, – сказала я. – До Нового года. Это ты сама сказала, в августе, я не выдумала. Тридцать первого декабря вы съезжаете.
Я нашла в календаре тридцать первое и обвела карандашом, дважды, чтобы жирно.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзно. У вас три месяца. За три месяца комнату найти можно.
– А если не найдём? – спросила Лена.
– Найдёте, – сказала я.
Слава молчал. Лена вытерла руки о полотенце.
– Ладно. Поняли.
И тут я сказала ещё одну вещь, которую потом вспоминала чаще всего.
– И собаку сюда не везите. Ни на день. Собаки у меня в квартире не будет.
– Мам, да куда мы её повезём?
– Куда хотите. Но не сюда.
Восемнадцатого октября, в субботу, я вернулась с рынка. В коридоре у батареи стояли две миски, а из маленькой комнаты на меня смотрела овчарка.
Собака была большая, серая, с чёрной спиной. Она не залаяла, а встала, подошла и ткнулась носом мне в руку.
Лена вышла из кухни, вытирая руки.
– Мам, только не кричи.
– Я не кричу.
Она встала между мной и дверью в маленькую.
– Кате некуда, она комнату сняла, туда с собакой нельзя. Я тебе говорила.
– Ты мне не говорила. Мне Катя говорила.
– Мам, ну она же не в комнате будет. Она в коридоре. Она тихая, ты её и не заметишь.
Но Слава принёс из машины подстилку и положил её в моей комнате, у двери в маленькую. Другого места не нашлось: проход у меня узкий, там шкаф и обувь.
Подстилку я вынесла в коридор сама, при нём.
– Здесь, – сказала я. – В моей комнате она спать не будет.
– Понял, Раиса Фёдоровна.
В понедельник они ушли, и Тайга осталась одна.
И заскулила она минут через десять после того, как хлопнула дверь. Потом начала выть. Не лаять, а выть, длинно, на одной ноте, с перерывами. Потом стала скрести дверь в маленькую комнату, куда её не пускали: там их вещи.
Я легла в девять, как ложусь досыпать всегда. И встала в девять двадцать.
Вставила беруши, легла опять. Через стену пол отзывался на каждый её шаг, и это чувствуешь спиной, а не ухом.
В полдень снизу застучали по батарее. В два позвонила соседка с первого этажа, Марина Ивановна.
– Раиса Фёдоровна, у вас собака? Я после ночной сплю, а тут вой.
– С субботы, – сказала я.
– Ну вы уж как-нибудь.
Вечером я сказала Лене про батарею.
– Мам, она привыкает. Неделя – и всё.
– У меня нет недели.
– Мам, ну ты уж совсем, – сказала Лена и унесла тарелки в раковину. – Мы тебе, между прочим, и за свет платим, и продукты я ношу. Ты хоть раз в магазин с сентября ходила за мясом?
– Не ходила, – сказала я. – Спасибо.
– Ну вот и всё тогда.
А ночью прибавилось ещё одно. Тайга не спит в коридоре просто так: она встаёт, обходит квартиру и цокает когтями по линолеуму мимо моей кровати. А в пять её выводит Слава, и дверь теперь хлопает не один раз, а два.
Так прошли понедельник, вторник и среда. Ночью меня поднимал Слава, утром Лена, днём выла собака. Палочки я ставить перестала: ставить их было уже некуда.
А дальше я расскажу про четверг, двадцать третье.
Я всё-таки уснула. Днём, в кресле, в начале первого, под собачий вой – организм своё берёт. И в час дня зазвонил телефон.
– Мам, ты не спишь? – спросила Лена. – Слушай, выведи Тайгу, а? Марина Ивановна опять в чат дома написала. Ей минут двадцать надо, она быстро.
Я посмотрела на часы, потом на плед, который сполз с меня на пол.
– Хорошо, – сказала я.
Надела пальто, сняла с крючка поводок и вывела чужую собаку во двор. Она тянула, я держала. На площадке сидели две женщины и смотрели, как бабка в пальто на голое платье гуляет с овчаркой.
Вернулась, налила ей воды и набрала Лену.
– Сегодня в семь вечера чтобы оба были дома, – сказала я. – И ты, и Слава. Разговор.
Пришли они без десяти семь. Слава даже переодеться не успел, сел в рабочих штанах на край табуретки.
Календарь я положила на стол ещё до их прихода. Тридцать первое было обведено карандашом, дважды.
– В воскресенье вы съезжаете, – сказала я.
Лена засмеялась. Не зло, а как смеются, когда не поверили.
– Мам, погоди. У нас же до Нового года!
– Было до Нового года. Пока вас было двое.
– Мам, это собака. Это временно.
– Лена. В сентябре я попросила три вещи, вы их сделали. На неделю. Потом всё вернулось. В октябре я сказала: собаку не везите. Вы привезли. Я вам поверила два раза. Третьего раза я себе не разрешу.
Слава поднял голову.
– Раиса Фёдоровна, до воскресенья три дня. За три дня комнату не найти. Нам залог нужен и месяц вперёд, это тысяч тридцать.
– Знаю.
– У нас нет тридцати. Я в апреле машину закрою, тогда и разговор другой.
– До апреля ещё полгода, Слава.
– Мам, а у тебя? – сказала Лена. – У тебя же на книжке лежат. Я знаю, что лежат.
– Лежат, – сказала я. – На чёрный день и на памятник твоему отцу, я его пятый год собираюсь ставить. Я вам их не дам.
Вот тут Лена побледнела.
– То есть деньги у тебя есть, и ты нам не дашь?
– Не дам.
Лена оглянулась на Славу, но он в разговор не вошёл.
– Мам, ты понимаешь, что ты говоришь! Мы же не чужие люди.
– Понимаю. Дам – и вы снимете. А через полгода вернётесь, потому что за машину платить надо. И эти полгода я опять спать не буду.
– Мам, ты из-за сна нас гонишь. Из-за сна!
– Да, – сказала я. – Мне шестьдесят три. Я тридцать лет вставала по будильнику к чужому тесту и четыре года как перестала. Сколько мне ещё осталось так спать, ты считала?
Лена не ответила.
Слава встал и подошёл к окну.
– В Кузьминском у матери дом, – сказал он и не сразу поднял глаза. – Просить не хотел, у неё с зимы новый муж, лишний раз к ней не сунешься. Но комната свободная, и собаку можно, там двор.
– Славик, мне оттуда до работы полтора часа.
– Мне тоже, Лен. Я в четыре вставать буду.
Лена повернулась ко мне.
– Мам, ты слышишь? Он в четыре вставать будет.
– Слышу, – сказала я.
Она заплакала. Я не встала и не подошла, хотя ноги сами дёрнулись.
– Ты сон выбрала, – сказала она. – Родную дочь на улицу, зато выспишься.
– На улицу – это в Кузьминское, к свекрови?
– Ты поняла, о чём я.
– Поняла. Ключ отдайте.
Слава молча снял с кольца тот самый ключ, который я отдала им шестого сентября, и положил на календарь. Лена свой не отдала, ушла в маленькую и закрыла дверь. Бросила его мне в почтовый ящик, и я нашла его во вторник, вместе с квитанциями.
Уехали они в воскресенье, двадцать шестого, в полдень, на машине Витька. Тайгу посадили назад, и она смотрела на меня в заднее стекло, пока разворачивались во дворе.
Семь недель они у меня прожили.
Я вымыла полы, вынесла миски на балкон и легла в час ночи, как привыкла за эти годы. Проснулась в десять утра. В квартире было слышно только, как у соседей сверху идёт по стояку вода. Я лежала и не сразу поверила, что можно ещё полежать.
Полтора месяца прошло.
Лена звонит по средам, вечером, минут на пять. Спрашивает, как давление и не течёт ли кран. Я спрашиваю, как они. Она отвечает: нормально. На этом всё.
Ко мне она так ни разу и не приехала. Слава в четыре не встаёт: договорился с бригадой и два раза в неделю ночует у Витька. А Лена нашла работу в Кузьминском, в магазине, и получает меньше.
Славина мать позвонила мне в ноябре. Один раз.
– У нас тоже не хоромы, Раиса Фёдоровна, – сказала она. – Но мы своих не выгоняем.
А на прошлой неделе написала Катя. Тайгу они отдали. Славиному дядьке в деревню, там двор и цепь. И Катя написала: «Вы бы хоть до весны их подержали».
По родне пошло, что мать выгнала дочь с зятем в конце октября, на ночь глядя, и собаку заодно. Половину я услышала от двоюродной сестры: та позвонила спросить, правда ли это.
Новый год я буду встречать одна. Лена сказала: посмотрим. Я уже поняла, что посмотрим – это нет.
Может, и правда надо было дотерпеть до тридцать первого, раз я сама этот срок назвала.
Из-за собственного сна я выставила из дома единственную дочь. Надо было мне вообще всё это начинать?
Календарь на холодильнике я перевернула на декабрь. Он висит чистый, ни одной палочки за весь месяц, и снимать его я не буду.
Уходи. Если сын захочет с тобой повидаться, я тебе позвоню