— Дядь Коль, ну ты же не обеднеешь, переведи до пятницы, делов-то!
Николай Степанович отодвинул кружку с остывшим чаем и посмотрел на экран телефона. Звонок шёл по громкой — руки были в мазуте, чинил соседке калитку, бесплатно, как водится. Племянник Артём говорил из машины, слышно было, как работает кондиционер в его кредитной иномарке.
Дело было на веранде дачи в Заокском, где Николай Степанович жил третий год один, с тех пор как схоронил Зину.
— Сколько надо? — спросил он.
— Да тридцатник всего. Колёса переобуть, лето же. И Машке на маникюр обещал.
Тридцать тысяч. На колёса и маникюр.
Николай Степанович вытер руки о тряпку. Свою пенсию он знал до копейки: двадцать две тысячи четыреста. Плюс калымы — где забор, где крыльцо, где трактор подшаманить. Выходило к сорока в хорошие месяцы. Из них он пятнадцать лет раздавал так, что соседи в шутку звали его «дядя Коля — банкомат без пин-кода».
Племяннику на свадьбу — сто. Сестре Людмиле на зубы — сорок. Той же Людмиле на «горящую путёвку» — ещё тридцать. Никто не вернул ни рубля. И никто, ни разу, не спросил, как он сам.
— Дядь Коль, ты чего замолчал-то? — поторопил Артём. — Пятница же. Мне до пятницы.
— Подумаю, — сказал он.
— Чего тут думать. Реквизиты те же, скинь, как переведёшь.
И отбился первым. Артём всегда отбивался первым — будто это он делал одолжение, что вообще позвонил.
Николай Степанович положил тряпку на перила. На той стороне забора возилась тётя Валя, делала вид, что полет грядку, а сама всё слышала.
— Коль, ты б ему хоть раз отказал, — сказала она через штакетник. — Сядет ведь на шею и ножки свесит.
— Так уже сидит, Валь, — сказал он. — Третий год свесил.
Вечером деньги он не перевёл. Впервые за пятнадцать лет — не перевёл сразу, как просили. Просто закрыл приложение и убрал телефон в карман. И спал плохо, будто украл чего, хотя своё же не отдал.
Утром было воскресенье. Николай Степанович сходил в сельпо — взял хлеб, пакет молока, курицу на суп. На кассе посчитал: курица триста двадцать, молоко, хлеб, пачка таблеток в аптечном углу — те самые, от давления, девятьсот сорок. Тысяча кончилась, как и не было. А впереди ещё месяц.
Дома он достал из комода тонкую папку. В папке лежала справка из кардиоцентра и счёт на стенты — сто восемьдесят тысяч. Квота через полгода. Или плати сейчас, и тогда не через полгода, а в этом месяце, пока сердце не подвело окончательно. Врач так и сказал: «Николай Степанович, полгода ваше сердце может и не дать».
Сто восемьдесят тысяч. У него на счету было сто шестьдесят две. Копил три года, по копейке, отказывая себе в мелочах, — а родне говорил, что денег нет, потому что иначе тут же бы вытрясли.
Помнил он и другое. Четыре года назад, когда Зина лежала в областной и нужны были деньги на операцию, он обзвонил всех. Людмила сказала: «Коль, ну ты что, у нас самих ремонт». Артём не взял трубку — три раза не взял. Зину он похоронил через два месяца. Один. Людмила приехала на похороны, поплакала, съела поминальный обед и уехала, не оставив ни рубля на памятник.
В понедельник позвонил Артём. Опять по громкой — Николай Степанович как раз кормил кур, руки занял.
— Дядь Коль, ну где? Я смотрю — нет ничего на карте. Ты переводил вообще?
— Не переводил, Артём, — сказал он. — Я в этом месяце не смогу. Мне за сердце доплачивать, таблетки выписали дорогие, операция нужна. Сам в обрез.
В трубке стало тихо. Только кондиционер шуршал — племянник опять сидел в машине, будто и не вылезал из неё неделю.
— Дядь Коль, ты серьёзно? — голос поменялся, стал жёстким. — Из-за каких-то таблеток? Тебе семьдесят, ты на даче сидишь, тебе деньги-то на что? А мне жить надо! У меня кредит, у меня жена, у меня планы!
— Артём…
— Нет, ну это вообще! — и тут он, видно, забыл, что громкая, повернулся к кому-то в салоне. — Слышь, Маш, дед зажал. Совсем оборзел на старости лет. То сам совал, а теперь жмётся. Думал, помрёт — нам же всё отойдёт, дача, деньги, а он, оказывается, для себя копит! Для себя!
Женский голос в салоне что-то протянул — лениво, недовольно.
— Дядь Коль, — Артём опять повернулся к телефону, — ты пойми, мы ж тебя не забываем. А ты вот так. Не по-родственному это.
Не по-родственному.
Николай Степанович поставил ведро с зерном. Куры толклись у ног.
— А когда Зина умирала и я тебе звонил — это по-родственному было? — спросил он ровно. — Три раза звонил. Ты трубку не взял.
Молчание.
— Ничего не было, дядь Коль, я… я на работе был тогда.
— Три дня подряд на работе. И ночью на работе.
В трубке снова кто-то завозился, и тут динамик донёс — племянник опять забылся, отвернулся, но громкая всё несла:
— Да отстань ты от него, Тём. Старый уже, выживет из ума скоро, тогда всё через нотариуса оформим — и дача наша, и деньги. Чего ты перед ним пляшешь.
Вот теперь он услышал всё, что хотел знать.
Он не сказал ничего. Прошёл в комнату, открыл приложение в телефоне. Палец двигался медленно — буквы мелкие, очки запотели. Заблокировал карту. Не потому что на ней были миллионы — там и тридцати тысяч свободных, не считая отложенного на операцию, не набралось бы. А потому что иначе они бы списали и эти.
Вернулся к телефону. Артём ещё висел на линии, ждал, что дед передумает, как передумывал всегда.
— Я тебе на свадьбу сто давал, — сказал Николай Степанович. — Людмиле на зубы сорок. На путёвку тридцать. Карту я заблокировал. Списать у меня больше нечего. И звонить можешь, но денег не будет — ни тридцати, ни пяти.
— Дядь Коль, ты что, обиделся, что ли? Из-за слов? Да это ж Машка сболтнула, не я!
— Доброго вечера, Артём.
И нажал отбой. Руки не дрожали. Просто стало очень тихо, как бывает, когда выключишь наконец телевизор, который орал в пустой комнате весь день.
Через неделю позвонила Людмила. Голосила так, что слышно было без всякой громкой связи, телефон можно было на стол положить и отойти.
— Колька! Ты что творишь?! Ребёнок к тебе со всей душой, а ты?! Родная кровь тебе деньги дороже стали! Я тебя нянчила, я тебе вместо матери была, а ты?! Зажал, скупердяй, на гроб себе копишь?!
— На стенты, Люда, — сказал он. — Не на гроб. На сердце.
— Да какое у тебя сердце, ты ж каменный весь! Артёмка через тебя кредит просрочил, ему теперь пени капают, банк машину забрать грозится! Из-за тебя! Знать тебя не желаю и на похороны твои не приду!
— Не приходи, — сказал он. — Ты и на Зинины-то еле дошла. До обеда.
Людмила задохнулась. На том конце что-то стукнуло — не то трубку об стол, не то кулаком.
— Это я-то?! Я родного брата хороню… то есть проважу… да чтоб ты! — и слова кончились, осталось только сипение.
— Всё, Люда. Лечись. И Артёму скажи, чтоб машину свою сам выплачивал. Большой мальчик.
Через два дня после Людмилы пришёл и третий звонок — с незнакомого номера. Голос молодой, неуверенный.
— Дед Коля, это Гриша. Вы меня, наверно, не помните. Внук теть-Людин, по второму сыну её.
Николай Степанович помнил смутно: тихий мальчишка, в очках, на свадьбе Артёма сидел в углу, ел мало, рано ушёл.
— Помню, Гриш. Чего тебе?
— Да я… слышал просто, что у вас с сердцем. Мать кричала на всю квартиру про вас. Я хотел спросить — может, помочь чем? Я не богатый, я студент, но у меня стипендия повышенная, я могу…
Николай Степанович сел на табурет. Студент. Стипендию предлагает. Тот самый, кого пятнадцать лет никто не замечал, потому что он ничего не просил.
— Спасибо, Гриш, — сказал он. И помолчал. — Ничего не надо. Ты лучше учись.
— Ну вы звоните, если что. У вас мой номер теперь есть.
Прошло три недели.
Калитку соседке Николай Степанович доделал, денег не взял — тётя Валя сунула банку огурцов и кусок сала, он не отказался. Она же, тётя Валя, через забор всё и доносила — у неё в городе кума работала в той самой управляющей конторе, где Артём кредит брал.
Артёма банк прижал по-настоящему: иномарку забрали на штрафстоянку, платить нечем, Маша, говорят, собрала вещи и уехала к матери — «не за того замуж шла». Артём звонил деду ещё дважды с чужих номеров, один раз даже плакал в трубку, просил «по-родственному» хоть пять тысяч. Николай Степанович слушал и клал трубку. Тихо, без злости. Просто клал.
Людмила слегла «на нервах», вызывала скорую, давление мерила по три раза в день. А как узнала через ту же кумушку, что у брата на счету не миллионы, а на операцию не хватает двадцати тысяч, — звонить разом перестала. Деньги, оказывается, любили её ровно настолько, насколько были чужими.
А Гриша приехал. Сам, на электричке, в субботу. Привёз пакет — лекарства из городской аптеки, те самые, дорогие, и ещё блок таблеток от давления, и термометр электронный, «а то у вас, дед, наверно, ртутный ещё». Положил на стол, буркнул «вы держитесь» и пошёл во двор колоть дрова, чтоб старик не нагибался. Денег не взял ни копейки, хоть Николай Степанович и совал.
Вечером, когда Гриша уехал на последней электричке, Николай Степанович открыл приложение. Сто шестьдесят две тысячи. До операции не хватало восемнадцати. Он подумал, посчитал калымы на месяц вперёд — забор у Петровых, крыша у дачников, — выходило, дотянет.
А потом нашёл Гришин номер и записал в строку перевода: «На учебники. От деда». Сумму набрал небольшую — сколько мог. Нажал «отправить» и убрал телефон в нагрудный карман, поближе к тому самому сердцу, на которое теперь хватало только-только.
— С завтрашнего дня у нас новый член семьи и хозяин — моя мать, — огорошил муж меня вечером.