— Мама поживёт у нас — поможет тебе после больницы!
Игорь произнёс это радостно, будто выигрышный билет вытянул. Марина стояла в прихожей, придерживая рукой правый бок, где под футболкой белела повязка. За спиной мужа, на пороге двухкомнатной квартиры в Реутове, уже топталась Тамара Викторовна с двумя клетчатыми сумками.
— Ну, показывай, где я лягу, — свекровь протиснулась мимо невестки, не спросив, как та себя чувствует. — В зале, надо думать. Там телевизор.
Марина три дня назад выписалась после полостной операции. В выписке чёрным по белому: два месяца исключить нагрузки, поднятие тяжестей, соблюдать покой. Игорь эту выписку видел. Держал в руках. И вычитал из неё только одно слово — «помощь».
— Мам, ты располагайся, — засуетился он. — Марин, я на работу, я и так отпросился на два часа. Вы тут пообщайтесь.
Дверь за ним закрылась. Тамара Викторовна оглядела зал хозяйским взглядом, села в кресло у окна и взяла пульт.
— Значит так, — сказала она, переключая канал. — Я после больницы сама, считай. Давление скачет, врачи ничего не говорят толком. Мне питание нужно диетическое. Отварное, свежее. Никакого жареного.
Марина стояла в дверях.
— Вы вроде помочь приехали, — сказала она ровно.
— А я и помогу! — свекровь прибавила громкости. — Советом помогу, глазом. Ты ж молодая, тебе шевелиться надо, а то залежишься — мышцы отсохнут. Вон, водички мне принеси, а то с дороги в горле пересохло.
Марина принесла воды.
Квартира в Реутове была её. Однушку в Балашихе, оставшуюся от матери, она продала четыре года назад — три двести. Добавила свои накопления, взяла небольшую ипотеку и купила эту двушку. До Игоря. Он въехал сюда со спортивной сумкой и приставкой — это Марина помнила отчётливо, до рубля помнила, кто вносил первый взнос.
К вечеру был готов список.
Тамара Викторовна продиктовала его с кресла, не вставая: на завтрак овсянка на воде, паровая котлета к обеду, компот из сухофруктов без сахара, творог протёртый, кисель. Марина записала на листок — просто чтобы не слушать дважды.
— И супчик чтоб на курице, но без шкурки, — добавила свекровь. — Шкурку сними. У меня от жирного изжога.
— Хорошо, — сказала Марина.
Игорь вернулся к девяти. Поел котлет — тех, что Марина жарила стоя, придерживая бок. Спросил у матери, как устроилась. С женой не заговорил про самочувствие ни разу.
Прошла неделя.
Марина стояла у плиты каждое утро. Готовила на два меню: свекрови — отварное и протёртое, Игорю — что поплотнее, он материнскую диету не признавал. Швы тянуло. К обеду ныла спина. Тамара Викторовна перемещалась между креслом и кухней, где садилась на табурет и руководила.
— Соли меньше клади. Ты что, оглохла? Я ж сказала — мне нельзя.
— Крышкой накрой, а то вода вся выкипит.
— Марин, ну кто ж так картошку чистит, ты ж полкартошки в очистки срезала. Мотовка.
Игорёк — так она звала сорокалетнего сына — обычно в это время был на балконе. С телефоном. «Проветриться».
На восьмой день Марина мыла посуду, когда из зала донёсся голос свекрови. Громкий. Тамара Викторовна разговаривала по телефону с сестрой — на громкой связи, потому что «кнопки мелкие, не вижу, куда тыкать, а к уху держать рука устаёт».
— Да что ей сделается, Люсь! — голосила свекровь на всю квартиру. — Ходит же! Молодёжь пошла — неженки. Чуть что — сразу лежать. Я после аппендицита на третий день корову доила, и ничего, живая. А эта — прооперировали её, видите ли. Подумаешь. Игорёк говорит, врачи сказали двигаться побольше. Вот и пусть двигается, у плиты-то не переломится.
Марина закрыла воду.
Вытерла руки. Прошла в зал. Встала напротив кресла.
— Врачи сказали двигаться? — переспросила она.
Тамара Викторовна прикрыла трубку ладонью.
— Ну а как. Реабилитация. Лежать вредно.
— Реабилитация, — повторила Марина тем же ровным тоном. — Ясно.
Она развернулась и ушла в спальню. Достала из ящика тумбочки папку — нет, не папку, один сложенный вчетверо лист. Выписной эпикриз. Развернула, положила на кухонный стол так, чтобы был на виду, и подчеркнула ручкой две строки: «Режим щадящий. Исключить физическую нагрузку сроком до восьми недель».
Вечером пришёл Игорь.
Марина дождалась, пока он снимет ботинки, и молча протянула ему лист.
— Это выписка, — сказала она. — Ты её уже видел. Прочитай ещё раз. Вот здесь, где подчёркнуто.
Игорь пробежал глазами. Замялся.
— Ну да. И что? Мама ж помогает.
— Помогает, — Марина кивнула. — Я поняла как. Поэтому вот что мы сделаем. Я уезжаю к своей маме. В Балашиху. На три недели. Там режим соблюдают: я лежу, мне носят.
— В смысле уезжаешь? — Игорь заморгал. — А как же…
— А забота остаётся вам двоим, — она положила рядом с выпиской второй листок. Тот самый. — Тут меню. Овсянка на воде, котлета паровая, компот без сахара, шкурку с курицы снимать. Мама готовит тебе, ты — маме. Диетическое, отварное, свежее. Список на холодильнике.
Из зала показалась Тамара Викторовна.
— Это что за фокусы? — начала она. — Какая Балашиха? А кто по дому…
— Вы, — сказала Марина. — Вы же приехали помогать.
Свекровь открыла рот. И закрыла. Пульт, который она держала в руке, тихо лёг на подлокотник — она про него забыла.
Марина уже собрала сумку. Небольшую — вещей ей много не требовалось, тяжести всё равно нельзя.
— Мам, ну ты чего, — засуетился Игорь, оборачиваясь то к жене, то к матери. — Вы это, договоритесь как-то. Я, короче, в магазин, хлеб кончился.
И вышел. За хлебом. В половине десятого вечера. Дверь щёлкнула — и муж-организатор растворился в подъезде, оставив двух женщин выяснять, кто кому теперь варит компот.
Такси до Балашихи Марина вызвала сама. Сумку до машины донёс сосед с площадки — Марине нельзя.
Свекровь продержалась четыре дня.
На пятый Тамара Викторовна отбыла к себе, объявив сыну, что «в этом доме скучно, и питание не то, всё какое-то постное, живой человек так не выдержит». Готовить себе паровые котлеты по списку на холодильнике ей быстро расхотелось. Кто именно должен был снимать шкурку с курицы, когда невестки нет, а сын приходит к ночи, — вопрос повис.
Через десять дней Игорь приехал за женой сам. На своей машине.
Квартира к её возвращению была вымыта — полы, окна, даже плита оттёрта. На пороге он неловко потоптался и спросил то, что за две недели до этого не спросил ни разу:
— Марин, а что врач-то сказал? Чем тебе помочь?
— Ничем пока, — ответила Марина, проходя мимо него в прихожую. — Само срастётся. Главное — не мешать.
Тётя Люся, та самая сестра со злополучной громкой связи, позвонила ей через неделю — извиниться. Оказалось, слышала весь тот монолог про корову с другого конца провода и с тех пор с Тамарой Викторовной поцапалась: «Я ей говорю, Тома, совесть-то поимей, человек со швами». Игорёк, докладывала тётя Люся, теперь у матери в опале — «мало заступался».
Марина повесила трубку. Достала из тумбочки выписку, разгладила складку от сгиба. Убрала обратно — до контрольного приёма ещё дойти, лист пригодится.
Список с холодильника Марина сняла сама. Скомкала и выбросила в ведро.
– Молчи, нищебродка! – орал муж на Алю. Она ехидно улыбнулась, а утром муж лишился работы, жены и квартиры