Ольга держала дверь подъезда спиной и считала сумки на асфальте. Шесть. Седьмая, клетчатая, на колёсиках, стояла отдельно, и из неё торчал угол клеёнки.
— Оль, ты пошире держи, тут поворот собачий, — Ирина шла первой, боком, и командовала. — Костя, ниже бери. Ниже, я сказала.
Костя с водителем несли Тамару Игнатьевну на сложенном кресле, как на носилках. Правой рукой она держалась за подлокотник. Левая лежала на коленях отдельно, будто её положили туда и забыли.
На площадке второго этажа кресло не проходило, пришлось разворачивать. Тамара Игнатьевна замычала.
— Мам, всё-всё, потерпи, заинька, — сказала Ирина. — Оль, открывай уже.
В зале сдвинули журнальный столик, положили свекровь на диван. Ирина сразу начала разбирать сумки и раскладывать на комод: памперсы, пелёнки, три коробки таблеток, тюбик крема, старый эмалированный тазик.
— Так, смотри. Это утром по одной, это на ночь две. Вот тут я тебе на бумажке написала. Памперсов на первое время хватит, дальше сама купишь, они везде есть.
— Ир.
— Что?
— Мы это когда обсуждали?
Ирина выпрямилась и посмотрела на неё, как на ученика, который спросил, зачем нужны падежи.
— Я тебя умоляю. Серёжа же тебе сказал.
— Серёжа мне не сказал.
— Значит, забыл. Он ещё в мае знал, мы с ним по-любому договорились. — Ирина глянула на телефон. — Ой. Костя, мы опаздываем.
Сергей был на сутках. Он всегда оказывался на сутках, когда что-то происходило.
Ольга подошла к дивану. Тамара Игнатьевна разглядывала потолок и шевелила пальцами правой руки, будто перебирала что-то.
— Тамара Игнатьевна, вы пить хотите?
Свекровь перевела на неё глаза и ничего не сказала.
Во дворе Ирина укладывала чемоданы в багажник — не такси, свой, Костин. Дашка уже сидела сзади в наушниках, Артём стоял у капота и что-то листал.
— Ир, ты надолго?
— Двенадцать дней. Мы в Адлер, потом в Сочи два дня, там Костина тётка. — Ирина захлопнула багажник. — Оль, ну ты чего скисла. Мы же семья.
— У меня отпуск.
— Ну так и что? — Ирина искренне удивилась, вот это было хуже всего. — Ты же учитель, у тебя лето свободное — вот и посидишь с мамой. А я в отпуск раз в год выбираюсь.
— У меня путёвка в Белокуриху. С двенадцатого.
— Сдашь. — Ирина уже садилась. — Оль, ну чисто по-человечески. Ты дома всё равно сидишь, тебе разницы никакой.
Дверь хлопнула. Костя посигналил соседской собаке, и они выехали со двора.
Ольга постояла у подъезда, пока звук машины не пропал за домом. Досчитала до двадцати и пошла наверх. На четвёртом этаже вспомнила, что свекровь с утра ничего не ела.
В четыре утра она меняла простыню.
Оказалось, что лежачего человека нельзя просто поднять. Его надо перекатить на бок, придержать коленом, свернуть мокрое валиком, подсунуть сухое, перекатить обратно. Оказалось, что памперс на семьдесят четыре килограмма застёгивается не так, как нарисовано на упаковке. Оказалось, что стиральная машина за ночь идёт два раза.
Тамара Игнатьевна не сопротивлялась, но и не помогала — лежала тяжело и смотрела в сторону.
— Тамара Игнатьевна, вы на меня обопритесь. Вот сюда, правой.
Свекровь молчала.
К половине пятого Ольга закончила и села на пол у дивана. Отпуск начался четвёртого июня. Первое сентября — выход. Она посчитала: без малого девяносто дней. Посчитала ещё раз, потому что в первый раз сбилась.
Путёвки они с Сергеем взяли в марте, две, за сто двадцать восемь тысяч, санаторий с ваннами и грязями, у неё колено с зимы ныло. Сдавали за девять дней до заезда, вернули семьдесят шесть восемьсот. Пятьдесят одна двести осталась у санатория.
Сергей пришёл со смены в девять утра, поел, посмотрел на мать, потрогал её за плечо.
— Мам, ну ты как?
Тамара Игнатьевна повернула голову.
— Вот и хорошо, — сказал он и пошёл спать.
Через неделю Ольга уже знала, что бульон надо солить сильнее обычного, иначе не глотает. Что переворачивать нужно каждые два часа, иначе краснеет крестец. Что противопролежневый матрас стоит одиннадцать девятьсот, а функциональную кровать можно взять с рук за двадцать четыре, и мужики завезут её на четвёртый этаж за отдельные полторы.
Ещё через неделю встала стиральная машина. Точнее, загудела так, что соседи снизу постучали по батарее. Мастер сказал: подшипник, семь четыреста, а могло быть и хуже, у вас барабан на износ работает.
Раиса Ильинична пришла восемнадцатого. Бывшая медсестра из третьей горбольницы, две четыреста за выход, четыре часа.
— Ты чего её так укладываешь? — сказала она с порога. — Вот сюда валик, под лопатку. Делов-то.
— Я не умею.
— А кто умеет. Все не умеют, пока не приспичит. — Раиса Ильинична подоткнула пелёнку. — Ты, главное, не боись её. Она человек, а не мебель. Тамара Игнатьевна, я вам сейчас руку разомну, вы не пугайтесь.
При ней свекровь говорила больше. Отдельные слова, чаще не те: «там», «дай», «холодно». А через день, когда Ольга вытирала ей лицо влажной салфеткой, она вдруг взяла её за запястье правой рукой и сказала внятно:
— Ирочка.
Ольга поправила ей подушку.
— Это Оля, Тамара Игнатьевна.
— Ирочка, — повторила свекровь и погладила её по руке.
Ольга вышла в коридор, постояла у вешалки, потрогала рукав своей ветровки. Вернулась и домыла посуду.
Пост Ирина выложила двадцать второго июня, вечером.
Ольга сидела на кухне и листала «Одноклассники», потому что больше делать было нечего, а телевизор в зале включать нельзя — свекровь от него дёргалась.
Три фотографии: море, Дашка в панамке, Ирина в шляпе. И текст на весь экран, с абзацами.
«Девочки, вы меня знаете. Я никогда не жалуюсь. Но сегодня можно.
Я тяну маму одна. Всю жизнь одна. Кто-то думает, что это легко — бросить всё, приехать, подмыть, покормить, купить лекарства, договориться с врачами. Никто не знает, сколько я плакала. У меня двое детей, работа, муж, но мама всегда была на первом месте.
Первый раз за три года выбралась к морю. И знаете что? Сижу и думаю о ней. Мамочка, держись, я скоро приеду».
Тридцать четыре «класса». Двадцать девять комментариев. Тётя Люба: «Ирочка, ты святая». Двоюродная Света из Бердска: «Дай Бог тебе здоровья, доченька». Женщина из Кемерова, которую Ольга в глаза не видела: «Побольше бы таких дочерей».
И «класс» от Сергея Лапина.
Она зашла в спальню, включила свет. Сергей лежал поверх покрывала и читал что-то в телефоне.
— Серёж.
— М.
— Ты сестрин пост видел?
— Видел.
— И «класс» поставил.
— Ну поставил, — он не отрывался от экрана. — Что мне, ругаться с ней в комментариях?
— Она пишет, что тянет мать одна.
— Оль, это интернет. Там все врут.
— Тридцать четыре человека прочитали и поверили.
Сергей наконец опустил телефон.
— И что мне сделать? Написать всей родне, что моя сестра врушка? Хочешь, я уберу.
— Не хочу.
— Ну вот и всё тогда.
Она выключила свет и легла. В зале свекровь заворочалась и замычала — это значило, что надо идти.
Двадцать девятого июня Ольга села разбирать документы. Группу по инвалидности надо было оформлять, а без бумаг никуда: паспорт, СНИЛС, полис, выписки, пенсионное.
Всё лежало в клетчатой сумке вперемешку. Ольга разложила на кухонном столе стопками и стала перебирать.
Паспорт. Полис старого образца. Три квитанции за коммуналку по Титова. Открытка с Восьмым марта детским почерком: «Бабуля люблю тибя». Домовая книга. Ксерокопия трудовой.
И между копией трудовой и квитанциями — файл. В файле два листа.
Договор дарения квартиры. Даритель: Лапина Тамара Игнатьевна. Одаряемый: Ковалёва Ирина Николаевна. Квартира по улице Титова, сорок четыре и три квадрата. Внизу — печать, номер регистрации, дата.
Семнадцатое июля прошлого года.
Ольга прочитала два раза. Потом посмотрела на дату ещё раз, потому что арифметика получалась простая: прошлый июль — это за восемь месяцев до того, как Тамару Игнатьевну увезли на скорой в марте.
В прошлом июле свекровь ходила сама, ездила к соседке в Мочище и жарила себе картошку.
Ольга сложила листы обратно в файл, файл — в сумку. Пошла в зал.
Тамара Игнатьевна лежала на боку, как её положили, и перебирала пальцами простыню.
— Тамара Игнатьевна.
Свекровь подняла глаза.
— Вы квартиру Ире подарили?
Пальцы остановились. Свекровь смотрела прямо, долго. Потом сказала:
— Ирочка.
И отвернулась к спинке дивана.
За вещами Ольга поехала третьего июля. Свекровь всё время просила что-то, чего Ольга не понимала, и Раиса Ильинична предположила: может, из дома чего надо, плед там, тапки, ей так спокойнее.
Ключи от квартиры на Титова висели у Сергея на одной связке с гаражом.
Дверь открыла девушка лет двадцати пяти, с ребёнком на руках.
— Вы к кому?
Ольга посмотрела на номер квартиры. Потом на ключи в своей руке.
— Я невестка Тамары Игнатьевны. Хозяйки.
— А, — девушка переложила ребёнка. — Вы, наверное, к Ирине Николаевне? Мы ей всё вовремя переводим, пятого числа.
— Сколько?
— Тридцать две плюс счётчики. — Она вдруг забеспокоилась. — А что, что-то не так? У нас договор, мы с апреля живём. Дим, принеси договор.
Из комнаты вышел парень в спортивных штанах, протянул два сшитых листа. Наймодатель: Ковалёва Ирина Николаевна. Наниматели: Дмитрий и Кристина Русаковы. Подпись крупная, с завитком.
— Всё нормально, — сказала Ольга. — Я вещи хотела забрать. Бабушкины.
— Они в кладовке, в мешках, — Кристина уже открывала дверцу. — Ирина Николаевна сказала, стоят и стоят, нам не мешают.
Мешков было четыре, чёрных, строительных. В первом — зимнее пальто и шапка. Во втором — постельное. В третьем — обувь.
В четвёртом сверху лежала жестяная коробка из-под печенья, круглая, с оленями на крышке. Ольга открыла. Пуговицы. Полкило пуговиц, наверное: перламутровые, деревянные, форменные с якорями, одна огромная, обтянутая тканью, от какого-то пальто.
Она забрала коробку, плед и тапки. Мешки завязала обратно.
Дома положила коробку свекрови на одеяло, под правую руку.
Тамара Игнатьевна сняла крышку и запустила туда пальцы. Перебирала пуговицы час, наверное. Они пересыпались с сухим стуком, и от этого звука она делалась спокойной.
Сергей пришёл со смены, поел макарон, и Ольга положила перед ним файл.
Он читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать два листа.
— Ну.
— Что «ну»?
— Мать распорядилась своим имуществом. Она была в своём уме.
— Ты знал?
Он потёр лоб.
— Знал.
— Год?
— Год.
— И мне не сказал.
— А зачем тебе? — он посмотрел искренне. — Оль, это не твоя квартира и не моя. Это мамина квартира. Она решила отдать Ирке, потому что у Ирки двое и Артёму скоро жильё нужно. Анька у нас одна, и ты сама знаешь, что мама всегда — Ирку больше.
Он сказал это ровно, без обиды.
— С детства так. Я привык.
— Хорошо. А то, что квартира сдаётся за тридцать две тысячи с апреля, ты тоже знал?
Вот тут он замолчал.
— Мать лежит у нас в зале. Пенсия её приходит на карту, карта у Иры, за три месяца Ира перевела мне пятнадцать тысяч. А тридцать две в месяц капают ей за квартиру, которую твоя мать отдала при жизни.
— Оль.
— Что «Оль»?
Сергей встал, налил себе воды из-под крана, выпил.
— Это мать, а не квартира, — сказал он. — Ты сейчас за мамой ухаживаешь или за метрами? Если за метрами — так и скажи, я пойму. Только это моя мать. Она с Анькой три года сидела, пока ты часы набирала. В сад водила, из сада забирала, ветрянку с ней перележала, я тогда, между прочим, в рейсах был.
Ольга это помнила. Помнила ветрянку и помнила, как свекровь три года вставала в шесть.
— Помню, — сказала она.
— Ну вот и всё.
— Не всё, Серёж. Она с Анькой сидела, а не я. И я это не отрабатываю. Я это помню.
— А по-моему, ты как раз счёт выставляешь.
— Пока нет.
Он посмотрел на неё и ушёл в спальню.
Аня приехала из Томска девятого августа, на неделю.
На третий день, вечером, она стояла в дверях кухни и смотрела, как мать разводит в кружке питательную смесь.
— Мам.
— М.
— Ты себя давно в зеркале видела?
— Ань, не начинай.
— Я не начинаю. Я приехала и вижу, что ты за два месяца похудела на размер и у тебя левый глаз дёргается.
— Это нерв.
— Это не нерв, мам, это они. — Аня села на табуретку. — Я тёте Ире написала. Спросила, когда она бабушку заберёт.
Ольга поставила кружку.
— И что она?
— Написала: «Заинька, у нас ремонт в детской, куда я её положу». — Аня хмыкнула. — В детскую, наверное. Она же ремонт делает.
— Ань.
— Мам, они тебя за домработницу держат. Бесплатную. Тебя даже не спрашивают, тебя ставят перед фактом, потому что ты двадцать четыре года не возражала.
Ольга взяла кружку и понесла в зал.
Тамара Игнатьевна не хотела глотать. Отворачивалась, сжимала губы, смесь текла по подбородку на пелёнку, третью за вечер.
— Ну пожалуйста. Ну хоть половину.
Свекровь мотнула головой и ударила правой рукой по одеялу. Кружка перевернулась.
— Хватит, — Ольга услышала свой голос со стороны и не узнала его. — Я вам не Ира. Я вам не Ирочка, я Оля, вы меня двадцать четыре года знаете.
В зале стало тихо. Тамара Игнатьевна вжалась в подушку и смотрела снизу вверх, и лицо у неё было как у ребёнка, которого при всех отчитали.
Ольга собрала кружку, вытерла пол. Принесла новую пелёнку, поменяла. Принесла новую смесь.
Свекровь выпила всё до дна.
А потом взяла её за руку и сказала тихо, но чисто, без единой запинки:
— Оля. Оля, ты не уходи.
Ольга сидела на краю дивана, пока рука в её руке не разжалась. Потом пошла на кухню и села к столу. Аня молча поставила перед ней тарелку.
Юрист нашлась через Тоню Скворцову из третьего «Б» — двоюродная сестра её мужа, Наталья Борисовна, консультация три с половиной тысячи, приём в субботу.
Наталья Борисовна прочитала договор дарения, посмотрела дату, вернула файл.
— Оспорить — нет. Даритель была дееспособна, договор зарегистрирован, здоровье испортилось спустя восемь месяцев. Забудьте.
— Я не про это. Я про то, что мне с сентября на работу.
— Тогда проще и хуже. — Наталья Борисовна отодвинула бумаги. — По закону содержать нетрудоспособную нуждающуюся мать обязаны оба совершеннолетних ребёнка. Суд назначает твёрдую сумму каждый месяц и смотрит на положение всех сторон: доходы, иждивенцы, имущество. То, что одна дочь получила квартиру и сдаёт её, суд увидит.
— Значит, я подаю в суд на золовку.
— Нет. Вы никто. Иск подаёт сама мать. Вы ей невестка, вы ей по закону вообще посторонний человек.
Ольга помолчала.
— Она говорит через слово.
— Тогда так: нотариус выезжает на дом, беседует с ней сам, без вас, и сам решает, понимает ли человек, что подписывает. Если решит, что понимает, будет доверенность, и вы пойдёте в суд от её имени. Расписаться она может и криво, лишь бы сама. Если решит, что нет, — не будет ничего. Гарантий не даю. Выезд нотариуса — от восьми тысяч.
— А если не доводить до суда?
Наталья Борисовна первый раз улыбнулась.
— Обычно до суда и не доходит. Обычно хватает того, что вы сейчас сядете и посчитаете.
Пансионат Ольга нашла в Криводановке. Ездила смотреть сама, дважды. Шесть комнат, по двое, кнопка вызова над каждой кроватью, медсестра круглосуточно, санитарка на четверых. Шестьдесят восемь тысяч в месяц с полным уходом. Место забронировала с тридцать первого августа, внесла предоплату.
Родня собралась двадцать девятого. Ирина приехала с Костей и с тортом, тётя Люба — с двумя банками огурцов. Сели на кухне, на табуретках и на принесённом из зала стуле.
— Оль, ну ты и худая стала, — сказала тётя Люба. — Прямо девочка.
— Мам, ну ты молодец, конечно, — Ирина отрезала торт. — Я тебе честно скажу, я бы так не смогла. У меня нервы.
Сергей кашлянул.
— Оль. Мы тут с Ирой поговорили. Мама к чужим людям не привыкнет, ей дома лучше. Мы подумали — возьми ты с сентября за свой счёт. Ну на полгодика. Классное руководство отдашь, часы отдашь.
Ольга положила ладони на стол.
— Нет.
Сергей моргнул.
— Что «нет»?
— Нет, я не возьму отпуск за свой счёт. У меня первого числа первый класс, двадцать восемь человек, я их с февраля набирала.
— Оль, ну какая разница, — вступила Ирина. — Двадцать восемь человек, найдут им другую. У тебя же не работа, у тебя призвание. Призвание никуда не денется.
— Ир, — сказала Ольга. — Не учи меня жить, лучше помоги материально.
И достала из-под клеёнки лист.
— Здесь всё с четвёртого июня. Памперсы, пелёнки, крем — двадцать шесть триста. Лекарства — четырнадцать восемьсот. Кровать функциональная — двадцать четыре тысячи. Матрас — одиннадцать девятьсот. Ремонт машинки, она от нагрузки встала, — семь четыреста. Сиделка, четырнадцать выходов по две четыреста, — тридцать три шестьсот. Отдельное питание — девять восемьсот. Итого сто двадцать семь восемьсот.
— Оля, — сказала тётя Люба.
— Пенсия у Тамары Игнатьевны двадцать шесть восемьсот. За три месяца — восемьдесят четыреста, и они все должны были уйти на неё. Ир, из них ты мне перевела пятнадцать. Значит, своих я вложила сто двенадцать восемьсот. Сверх пенсии на маму потрачено сорок семь четыреста, это пополам, по двадцать три семьсот с каждого ребёнка. Ты должна мне восемьдесят девять сто.
Слышно было, как у соседей сверху бегает ребёнок.
— Ты офигела, — сказала Ирина.
— Тридцать первого мама переезжает в пансионат в Криводановке. Шестьдесят восемь в месяц. Пенсия идёт туда целиком, остаток сорок одна двести — пополам. По двадцать тысяч шестьсот с каждого, до десятого числа.
— Серёж, — Ирина повернулась к брату. — Ты это слышишь?
Сергей смотрел в стол.
— Я ничего платить не буду, — сказала Ирина. — Я тебе, между прочим, ничем не обязана. Ты вообще посторонний человек.
— Правильно, — согласилась Ольга. — Я посторонний человек. А ты обязана по закону. Содержать мать должны оба ребёнка. В четверг к маме приедет нотариус, он поговорит с ней один, без меня. Решит, что она понимает, — будет доверенность, и будет иск от её имени. В суде посмотрят на доходы обоих. И на квартиру на Титова, которую мама подарила тебе в прошлом июле. И на договор найма от апреля, тридцать две тысячи, Дмитрий и Кристина Русаковы, я с ними знакома.
Ирина открыла рот и закрыла.
— И вот ещё, Ир. Тех двадцать девять человек, которые тебе под пост написали, я в глаза не видела. Но копию дарения и копию найма разослать им недолго. Пусть почитают, как ты одна всю жизнь тянешь маму.
Тётя Люба поставила банку с огурцами на пол.
— Ирочка, — сказала она. — Какая квартира?
Первый перевод пришёл в пятницу — тридцать тысяч. Остальной долг Ирина отдала двумя частями, в сентябре и октябре. Карту матери привезла сама, положила на тумбочку в прихожей и не разулась.
Тамару Игнатьевну перевезли тридцать первого августа, утром, на машине с подъёмником, за три тысячи двести. Комната на первом этаже, соседка — Валентина Максимовна, восемьдесят один год, слышит плохо, говорит без остановки.
Ольга разложила вещи в тумбочку, повесила халат, показала санитарке, где мази и в какой последовательности.
Свекровь держала её за руку правой ладонью и не отпускала.
— Я в субботу приеду, — сказала Ольга. — Каждую субботу буду.
Тамара Игнатьевна кивнула. И спросила:
— Ирочка приедет?
Первого сентября она пришла в школу без четверти восемь. На линейке двое заплакали, один потерял букет. На первом уроке выяснилось, что четверо не умеют держать ручку, девочка Соня проплакала до середины второго, а мальчик по фамилии Гвоздёв на перемене оторвал себе пуговицу с рукава и принёс её Ольге в кулаке, как будто пуговица была живая и ей больно.
— Ольга Владимировна, а вы пришьёте?
— Дома мама пришьёт. А ты в карман положи и не потеряй.
У неё самой на рукаве пиджака пуговица держалась на двух нитках с апреля.
Домой пришла в шесть. Сергей уже поел, тарелку помыл и поставил в сушилку, чего за двадцать четыре года не делал ни разу.
— Как первый день?
— Нормально. Шумно.
— Мамке звонил, там сказали, поела хорошо.
— Хорошо.
Он ушёл в зал, включил телевизор негромко. Разговаривал он теперь исключительно вежливо, как человек, который снимает у неё комнату и боится, что попросят съехать.
Ольга села за кухонный стол, открыла в телефоне тот же санаторий в Белокурихе. Ноябрьские, восемь дней, одна путёвка, тридцать четыре шестьсот. Нажала «забронировать» и убрала телефон в карман халата. Говорить об этом она пока никому не собиралась.
Потом достала с полки жестяную коробку с оленями, сняла крышку и высыпала часть пуговиц на клеёнку. Перебрала. Взяла тёмную, четырёхдырчатую, того же размера, что на пиджаке.
Отрезала нитку, послюнявила конец, вдела с третьего раза. Пришила — четыре крестика, как учили, — обмотала ножку, завязала узелок, откусила нитку зубами.
Ссыпала остальные пуговицы обратно и закрыла крышку.
Золовка застукала невестку