— Жлобиха ты, Маринка! Из-за тюбика вой на весь участок подняла!
Марина поставила пустую коробочку на клеёнку.
Веранда. Суббота, начало третьего. Кричала Люся — сестра Кости, приехавшая девятого июня и уезжать не собиравшаяся.
— Мазь мамина, — сказала Марина. — Четыре тысячи сто девяносто. Я её одиннадцать дней по заказу ждала.
— Да у меня колено! — Люся хлопнула ладонью по столу, кольца звякнули о клеёнку. — Мне что, помирать под забором?
— В аптеке у станции есть такая же.
— Ой, посчитала она!
Костя сидел на углу веранды и смотрел в телефон.
— Марин, ну ты чего из-за ерунды, — сказал он, не поднимая головы. — Тебе жалко?
Тюбик Люся вернула. Выдавила досуха, вложила обратно в коробочку, коробочку поставила на полку в комнате Марины — ровно, этикеткой вперёд, как стояла. Аккуратная женщина.
— Костя, — сказала Марина. — Мама сегодня приезжает. Ты помнишь.
— Помню, помню.
Он не помнил.
К четырём часам холодильник был переставлен. Маринины банки с прошлогодним огурцом уехали на нижнюю полку к пакетам, а на их место встали Люсины — трёхлитровые, с бумажными крышками, перетянутыми аптечной резинкой. Люся привозила своё и ела чужое.
Деня, Люсин сын, стоял у открытой дверцы и ел прямо из миски. Двадцать семь лет, восьмой месяц «в поиске».
— Дениска, ты покушай нормально, — сказала Люся. — Марин, ему бы супчику, он растущий.
Алиса, Денина девушка, ходила по первому этажу и щёлкала выключателями. Померила шагами комнату у веранды.
— Тут кровать не встанет, — сообщила она. — Разве что если ту убрать.
Марина посмотрела на неё, но ничего не сказала.
Валера, Люсин муж, третий час подтягивал петли на калитке. Он вообще предпочитал находиться там, где можно молчать и что-нибудь крутить.
Дом Марина купила в шестнадцатом. Бабушкину двушку в Туле продали за два двести, она добавила своё, что копила восемь лет на съёмной, и взяла восемь соток с домом и баней. Костя появился в девятнадцатом — с одной сумкой, разводом за спиной и обещанием «поставить нормальные ворота». Ворота поставили в двадцать первом. Ставил Ринат из соседнего товарищества. Платила Марина.
Расписаны они не были. Костя каждый год говорил, что «в сентябре сходим», и каждый сентябрь у него что-то не складывалось.
В половине пятого Люся крутила фарш на котлеты и разговаривала по громкой — телефон лежал на клеёнке экраном вверх, руки были в мясе.
— Тань, ну а я тебе про что! — голосила Люся куме. — Это дом моего брата, а она тут при кухне! Он и крышу крыл, и скважину бурил, а она приехала на готовое и считает, кто сколько банок съел!
В трубке что-то сочувственно квакнуло.
— Да я одной кровли шестьдесят тысяч сюда вбухала! — Люся осеклась. Перевернула мясорубку. — Ну, в смысле, семья вкладывалась. Всё, Тань, целую, у меня фарш.
Марина стояла в дверях с сумкой на плече. Ключи от машины были уже в руке.
— Шестьдесят тысяч, — сказала она.
— Ты не подслушивай, — Люся вытерла руки о полотенце. — Я говорю образно.
— Люсь. Комнату на первом этаже освободите к девяти. Мама после операции на колене, ей по лестнице нельзя.
— Освободим, что ты как маленькая.
Марина уехала в Тулу в пять.
Она вернулась в двадцать минут десятого. Мать вышла из машины медленно, обеими руками на трость, постояла у калитки, посмотрела на дом.
— Красиво у тебя, Мариночка.
В комнате на первом этаже горел свет. На кровати сидела Алиса и красила ногти. Денины кроссовки стояли посреди пола. Кровать, которую Марина в мае собирала три вечера, была отодвинута к окну, а ортопедический матрас — двадцать семь восемьсот, по назначению, с бортиками — вынесен на веранду и стоял торцом у стены. На нём кто-то сидел в уличном. Мамины сумки, привезённые заранее, аккуратно, одна к одной, стояли в сарае за велосипедом.
— Ой, а вы уже, — сказала Алиса. — Мы просто тут пока.
Марина поставила сумку матери на пол.
— Костя.
Костя вышел из кухни с тарелкой.
— Марин, ну а куда я их дену? Деня с девушкой, им же неудобно наверху. Тебе жалко, что ли?
— Мама не может по лестнице.
— Так она же посидит, отдохнёт, потом решим.
Мать села на стул у кухонного стола, положила руки на трость. Так и сидела, пока Марина выносила из комнаты чужие сумки, кроссовки и зарядки. Носила молча, ставила на веранду не бросая. Задвинула кровать к стене, притащила матрас, застелила.
За спиной Люся говорила громко и никому:
— Из-за какого-то матраса! Люди с ума посходили.
— Мариночка, — сказала мать от стола. — Может, я в Тулу поеду, а? Не надо, я не хочу, чтобы из-за меня.
Вот это Марина запомнила надолго. Не Люсин крик, не Костину тарелку.
— Мам. Ты в своей комнате. Иди ложись.
В одиннадцать мать уснула. Марина вышла на веранду, где сидели все, и положила на клеёнку сложенный вдвое листок.
— Это что? — Люся отодвинула чашку.
— Три лета. Июнь двадцать третьего — август двадцать пятого.
Она читала ровно, не поднимая голоса.
— Свет — семьдесят одна четыреста. Продукты, только когда вы здесь, по чекам, — двести тридцать шесть тысяч. Газ в баллонах — шестнадцать восемьсот. Вывоз мусора — девять шестьсот. Стиральная машина после Дениных кроссовок — одиннадцать двести. Откачка септика, шесть раз, — тридцать три тысячи. Итого триста семьдесят восемь.
Тишина держалась ровно две секунды.
— Ты нас что, посчитала?! — Люся встала. — Ты сидишь и считаешь родню?! Господи, Костя, куда ты смотрел! Она же гадюка!
— Люсь, — сказал Костя.
— Что «Люсь»? Жадная она у тебя! Оттого и пустая! Своих не нажила, вот и трясётся над тюбиками да над кастрюлями!
Марина поставила чашку на стол.
— Не нажила?
— А что, нажила? — Люся уже завелась. — В сорок девять только счета и считать!
— Ясно.
Она сложила листок обратно.
— Марин, — Костя наконец поднял голову. — Ну зачем ты так. Родня же. Тебе жалко?
— Жалко.
Он моргнул.
Валера в этот момент очень внимательно рассматривал петлю, которую весь день чинил, хотя петля была на калитке, а калитка — во дворе.
Марина протянула руку через стол ладонью вверх.
— Люсь. Ключ.
— Какой ключ?
— От дома. Тот, который тебе Костя отдал в двадцать втором. Со мной не советовался.
— Ты меня выгоняешь?!
— Я забираю ключ.
Люся смотрела на неё, потом на Костю, потом опять на неё. Костя изучал дно кружки. Люся дёрнула молнию на сумке, вытащила связку с брелоком-логотипом сетевого магазина, сняла ключ и швырнула на клеёнку. Ключ проехал по столу и остановился у солонки.
— Подавись.
— Замок завтра меняют, в десять утра, — сказала Марина. — Про ключ говорю, чтобы вы потом мастера не искали.
Она взяла ключ и убрала в карман.
Уехали в час ночи, на такси до станции, с сумками, с банками, с криком на всю улицу. Деня нёс телевизионную приставку — свою, честно свою. Валера последним вышел за калитку и зачем-то поправил щеколду.
Костя ушёл в понедельник вечером. Собрал сумку, постоял в дверях кухни.
— Ты меня без семьи оставила, — сказал он. — Люся права. Жлобиха ты. Всех тебе жалко, кроме родных людей.
— Дверь придержи, там мама спит.
Он придержал. Даже тут не смог хлопнуть.
Три недели было тихо.
Мать вставала в семь, доходила до калитки и обратно — врач велел двести шагов в день. Марина работала до шести, потом варила обед на двоих. Свет за июль вышел четыре двести. Мусор она выносила один раз в четыре дня, а не каждое утро. Стиральная машина работала два раза в неделю.
Впервые за семь лет она ничего не считала, потому что считать стало нечего.
Костя звонил четыре раза. Первые два — с обвинениями, третий — про то, что «надо поговорить как взрослые люди», четвёртый — спросить, где его зимняя резина. Резина лежала в сарае, о чём он был проинформирован в одном предложении.
В субботу к калитке подошла Люся.
Одна. Точнее, с Валерой, который остался у машины и закурил.
— Марин. Пусти на пять минут.
Марина открыла калитку. На веранду не позвала, встали у крыльца.
— Я к тебе не мириться, — сказала Люся. — Я спросить.
Она достала телефон. Руки у неё были без колец.
— Ты крышу в двадцать третьем крыла?
— Крыла.
— Кто платил?
— Я. Двести четырнадцать тысяч, две части, май и июнь. Бригаду Ринат приводил.
Люся молчала долго. Потом развернула экран.
— А это тогда что?
Переписка. Май двадцать третьего. Костя пишет сестре: «Люсь, скинь шестьдесят на кровлю, горит. Маринка не в курсе, она у меня прижимистая, я сам тяну». Ниже — скриншот перевода. Шестьдесят тысяч.
И дальше вверх и вниз по годам. Двадцать второй — сорок «на налог за дачу». Двадцать третий — девяносто «на скважину». Двадцать четвёртый — сорок пять «на налог и забор». Двадцать пятый — сто пять «на окна, тут пластик подорожал, ты ж понимаешь».
— Триста сорок, — сказала Люся. — За четыре года. Я думала, я в дом брата вкладываюсь. Он мне так и говорил: дом мой, Люсь, а Маринка так, при кухне, она в него копейки не вложила, только нос воротит.
Марина смотрела на экран.
— Налог за дом — восемь тысяч сто рублей в год, — сказала она наконец. — Приходит в моё приложение. Скважину бурил Толик из четырнадцатого дома, в двадцать первом, за семьдесят. Окон мы вообще не меняли.
Калитка скрипнула. Во двор зашёл Ринат с болгаркой в руке.
— Марина Сергеевна, вернул. Спасибо, выручили.
Он поставил инструмент на ступеньку, кивнул Люсе.
— А, здрасьте. Вы ж сестра Константина.
— Ринат, — сказала Марина. — Крышу мы когда крыли?
— Дак в мае двадцать третьего и крыли. Двенадцатого начали, к двадцатому закрыли. Чеки я вам все отдал, вы ещё аванс переводом кидали, помните.
— А Константин?
— Дак Константин приезжал, стоял, — Ринат пожал плечами. — Мешать не мешал.
Люся села на нижнюю ступеньку. Просто села, не дойдя до машины.
Валера подошёл от калитки. Постоял. Потом сказал негромко:
— Я ей говорил тогда: не давай. А она — свой же брат.
— Валер, — сказала Люся.
— Что «Валер». Мы на зубы копили четыре года. — Он посмотрел на Марину. — Она в двадцать третьем всё сняла и брату отдала. Я с тех пор супы ем.
Кольца Люся сдала в мае. На окна, тут пластик подорожал.
Костя приехал через час. Видимо, Люся ему всё-таки позвонила, пока стояла у калитки.
Он вошёл во двор быстро, как человек, у которого заготовлена речь. Речь начал прямо от калитки.
— Так. Марин. Раз ты решила по-плохому, давай по закону.
Он прошёл к веранде, сел за стол, положил перед собой сложенный вчетверо лист.
— Половина дома моя. Я в него семь лет вкладывал. Крыша, скважина, ворота, забор. Свидетели — вся родня, Люся подтвердит. И прописан я тут, ты меня отсюда не выкинешь.
Люся стояла у крыльца. Валера стоял рядом с ней. Ринат из вежливости отошёл к сараю, но недалеко.
Марина села напротив.
— Дом куплен в шестнадцатом, — сказала она. — Ты приехал в девятнадцатом. Мы не расписаны. У сожителей совместной собственности не бывает. Дом мой целиком, независимо от того, кто что вкладывал.
— Я вкладывал!
— Договоры подряда на моё имя. Ворота, кровля, скважина, септик. Переводы с моей карты, с назначением платежа. Ринат вот стоит.
Ринат у сарая покашлял.
— Прописан я! — Костя ударил ладонью по столу.
— Регистрация была временная, — сказала Марина ровно. — На год. Закончилась двадцать восьмого марта двадцать четвёртого. Уведомление тебе приходило, ты его в тумбочку положил. Постоянно ты зарегистрирован у матери в Серпухове.
Костя открыл рот и закрыл беззвучно.
— Юрист смотрел документы в мае, — добавила она. — В мае, Костя. До мази, до матраса, до всего.
— Ты что, заранее?..
— Заранее.
Она положила на стол свой лист.
— График. До пятнадцатого сентября вывозишь вещи. Список составлен, он там же. Что не вывезешь — я один раз, за свой счёт, отвезу к твоей маме в Серпухов. Второго раза не будет.
Костя посмотрел на сестру.
— Люсь, ну ты скажи ей.
Люся подошла к столу. Медленно.
— А ты мне скажи, — сказала она. — Ты мне на окна в мае сто пять взял. Какие окна, Костя?
— Люсь, я всё верну.
— На зубы Валеркины. Четыре года.
— Люсь.
Валера отодвинул от себя кружку и пошёл к машине.
Марина повернулась к Люсе.
— Телефон юриста запиши. Неосновательное обогащение. Переписка у тебя есть, переводы в приложении не стираются, это доказательства. Срок давности три года, считается с того дня, как узнала, — по двадцать второму году юрист будет спорить, остальное вернёшь. Я напишу, что за кровлю платила я. Письменно, с чеками.
Люся смотрела на неё снизу вверх.
— Ты мне помогать будешь? После всего?
— Тебе — буду.
— Марин, — сказал Костя. — Марин, ну ты пойми. Я же не для себя. Я же в дом.
Хозяин дома, который семь лет исполнял номер «меня тут нет», теперь пытался исполнить номер «я всё это ради нас».
— Прости меня, — сказала Люся. — Я к тебе три года как к пустому месту. Я правда думала, что ты на готовом.
— Верю, — сказала Марина. — Ключа не будет.
Она встала, взяла со ступеньки болгарку Рината и унесла в сарай.
Через две недели тётя Валя передала через забор — она с Костиной матерью в Серпухове в одной поликлинике на учёте, оттуда и знает: Костя живёт у матери, спит на кухне, устроился в снабжение и уже поругался. Звонил Марине дважды с чужого номера, потом перестал.
Люся с Валерой были у юриста в понедельник. Заявление подали на триста тысяч, первое заседание в октябре. Валеру записали к стоматологу на сентябрь — по частям, в рассрочку.
Деня устроился в шиномонтаж у поворота на трассу. Алиса уехала к своим в Коломну ещё в августе, забрав приставку. Новый замок Марине ставил Ринат — за деньги, по чеку, как всегда.
Мать теперь ходит до калитки и обратно четыре раза в день, врач добавил. Комнату на первом этаже Марина покрасила заново, светлым, за два выходных. Матрас отчистить не вышло, купила новый, такой же.
Второй ключ от нового замка Марина отдала матери.
– После развода я тебе никто. Не смей больше просить у меня деньги! – жёстко оборвала Нина.