— А меня, значит, ровно для этого и растили. Удобно вышло.
— Не начинай с утра.
— Мне к двенадцати на Промышленную. Гладков подписывает акты только при мне, у него сдача объекта, перенести нельзя.
— Возьми Мишку с собой.
— Ему год и девять. Он там за десять минут вытащит из шкафа все папки.
— Значит, не езжай.
Экран он так и не опустил. Мишка сидел на полу у мойки и складывал в кастрюлю крышки от банок, одну за другой, и каждую пробовал на зуб перед тем, как бросить.
— Четыре часа, Костя. С дорогой. Уйду в половине двенадцатого, вернусь в половине четвёртого.
— Я вечером с Серёгой договорился, мне надо выспаться.
— Ты вчера лёг в час, встал в одиннадцать.
— Это моё дело, когда я ложусь.
— Твоё. А ребёнок чей?
— Наш. Но с маленькими сидят женщины, так природа устроила. Мама вон троих подняла и не жаловалась.
— Твоя мама подняла двоих.
— Тем более.
Полотенце легло на крючок, и разговор на этом закончился. В коридоре Марина набрала Лену.
Лена работала в субботу, но скинула номер Вали, которая два года сидела с её младшим. Валя взяла трубку сразу.
— Шестьсот в час. Меньше четырёх часов не беру, даже если вы вернётесь через два.
— Согласна. Две тысячи четыреста.
Считала она этот вариант дважды за лето и дважды откладывала. Четыре часа в день по будням выходили в сорок восемь тысяч, половина её заработка в хороший месяц.
— Ты серьёзно чужую тётку в дом пустишь? — он всё-таки поднял голову.
— Я серьёзно поеду к клиенту, который платит мне тридцать восемь тысяч в месяц.
— Могла бы по-человечески попросить.
— Я просила в четверг. И в пятницу.
Валя пришла в двадцать пять минут двенадцатого, разулась, села к Мишке на пол и стала показывать, как крышки складываются в башню. Кастрюлю он отдал ей через минуту.
В половине четвёртого в прихожей пахло гречкой, из комнаты работал телевизор.
— Поели, погуляли час во дворе, спал сорок минут, — сказала Валя, застёгивая босоножки. — Муж ваш выходил два раза. За чаем и за зарядкой.
Пятитысячной в кошельке не нашлось, набирала мелкими купюрами, две по тысяче и восемь по пятьдесят. Валя убрала деньги в карман и записала себе в блокнот телефон и адрес.
В январе он ушёл из «Окон Плюс», где семь лет продавал остекление балконов. Сказал, что перерос, что сидеть на процентах в тридцать четыре года унизительно и что за два месяца найдёт нормальное место.
Два месяца растянулись в семь. К августу набралось три собеседования, и все три он потом разбирал на кухне подробно и с удовольствием: там оклад маленький, там ездить далеко, там директор моложе его.
Деньги в дом носила Марина. Три ООО и два ИП на аутсорсе, девяносто пять тысяч в лучший месяц, семьдесят в тухлый.
— Я не бездельничаю, — говорил он. — Я изучаю рынок.
В воскресенье приехала Тамара Ивановна с пирогом с капустой, как приезжала каждое воскресенье с самого января.
— Мариночка, у тебя опять в раковине посуда.
— Я вчера работала.
— Работала. А мужчина в доме должен есть горячее.
Пирог она разрезала сама, себе положила самый край, Косте два куска в середину тарелки.
— Мой Володя за всю жизнь ни одного подгузника не поменял. И что, плохо мы жили? Костя вырос, человеком стал.
— Он с сыном четыре часа посидеть не может.
— Не может, потому что у него руки не под это заточены. Ты его пилишь, вот он и не берётся. Мужчину надо поддерживать.
— Мам, вот именно, — сказал Костя с дивана.
— Я поддерживаю его седьмой месяц. Ипотеки на мне нет, спасибо моей бабушке, а всё остальное — я.
— Вот ты и попрекаешь.
Крошки со стола Тамара Ивановна собрала ладонью в тарелку и перевела разговор на Олю, у которой двое и старший пошёл в первый класс.
В четверг пришло уведомление о списании сорока пяти тысяч. Оплата курса «Маркетплейс Про», карта на 4417, дополнительная, оформленная ему на продукты.
Сначала звонок в банк, чтобы убедиться, что это не мошенники. Потом уже комната.
— Сорок пять тысяч.
— Это вложение.
— Это зимняя резина.
— Марин, там выход на сто пятьдесят через три месяца. Куратор личный, чат закрытый, всё разжёвано.
— Ты за неделю не смог четыре часа с ребёнком побыть. Какие сто пятьдесят.
— Опять двадцать пять.
— Откажись. Услуга не оказана, они обязаны вернуть за вычетом того, что ты успел пройти. Заявление на почту, две минуты.
— Не буду я позориться.
Карта была заблокирована в тот же вечер, за минуту, прямо в приложении. Заявление он так и не написал: сначала было лень, потом стало неудобно перед куратором. Из сорока пяти тысяч не вернулось ничего.
Обнаружил он блокировку в субботу на кассе «Магнита», когда набрал энергетиков и чипсов на восемьсот с чем-то.
— Ты меня как пацана.
— Я тебя как взрослого. Взрослые тратят свои.
Вечером пришёл Серёга, с пивом и с ноутбуком, и просидел до половины первого.
— Ты, главное, не прогибайся, — говорил он в коридоре, обуваясь. — Она на тебе всё и держит. Уйдёшь — через неделю приползёт.
— Она документами трясти начнёт.
— Пусть трясёт. Ребёнок общий? Общий. Ты в своём праве.
Дверь закрылась, и Костя ещё минут двадцать ходил по кухне и повторял вслух отдельные куски этого разговора.
В следующее воскресенье пирог был с яблоками. Разговор опять свернул на Олю, и Тамара Ивановна сказала это между делом, размешивая сахар.
— Оле, конечно, тяжелее всех. Я ей в марте однушку на Гагарина подарила, хоть какая-то опора. В МФЦ оформили, две недели ждали, я вся извелась.
Ложка у Кости остановилась.
— Какую однушку на Гагарина?
— Ту, что сдавалась.
— Ты говорила, она мне.
— Я говорила, что подумаю. Я и молчала полгода, чтобы вот этого не слушать. Оля просила не при тебе.
— Мам.
— Что мам? У тебя крыша над головой есть, а Оля с двумя по съёмным моталась.
Балкон он не покидал до тех пор, пока мать не собралась. В дверях Тамара Ивановна сказала вполголоса, что Костя отойдёт, он всегда отходит.
К вечеру он был непривычно тихий и даже вынес мусор, не объявляя об этом вслух.
— Мать всю жизнь Ольку тянула, — сказал он на кухне. — А я, значит, при жене.
— При жене ты уже семь месяцев.
— Ты сейчас как она заговорила.
— Я не про то, кто прав. Я про расписание.
Лист был распечатан на работе, потому что с телефона он такое не читал.
— Три варианта. Первый: ты с Мишкой с девяти до шести по будням. Я работаю, готовлю и стираю тоже я. Тогда живём как живём.
— Я не нянька.
— Второй: выходишь на любую работу, хоть на склад, хоть в такси, и оплачиваешь няню. Четыре часа в день по будням — сорок восемь тысяч в месяц.
— А третий?
— Третий ты знаешь.
— Половина этой квартиры моя вообще-то.
Папка лежала в шкафу, в отделении с документами на Мишку. Договор купли-продажи от августа девятнадцатого года, выписка из реестра, свидетельство о браке от двадцать первого.
— Куплена за два года до тебя, на деньги от бабушкиной квартиры в Кинешме. Прописан ты у матери.
— Ты это специально держала.
— Я это держала в шкафу.
— Завтра у меня новый клиент, шиномонтаж на Заводской, договор подписывать, — сказала она, убирая папку. — Уеду в десять, вернусь в два. Подумай до утра.
В понедельник он встал в половине десятого, налил себе кофе и сказал, что ладно, разберётся.
Мишку она накормила завтраком, суп оставила в маленькой кастрюльке на плите, две минуты на среднем огне, подгузники положила у самой двери, на видное место.
В двадцать минут третьего в комнате работали мультики. Мишка стоял у стены, из выдвинутого ящика комода вывалены футболки, штаны на нём мокрые насквозь, подгузник с утра.
Костя спал на диване в наушниках, телефон лежал экраном вниз на груди. Кастрюлька на плите стояла холодная и полная.
Отмыть, переодеть, посадить есть — на это ушло минут двадцать. Потом с мужа были сняты наушники.
— Что? — он сел, щурясь.
— Сумка в кладовке. Большая, синяя.
— Ты чего?
— Ты выбрал третий вариант. Молча.
— Я на пятнадцать минут прилёг.
— Он в мокром с утра. Ящик разобрал, спички на комоде лежали.
— Все дети мокрые ходят, ничего с ним не сделалось.
Собирал он долго и громко, дважды выходил курить. Матери позвонил из коридора, при ней, на громкой связи, потому что руки были заняты курткой.
— Мам, я к тебе на пару недель.
— Костенька, у меня Оля с детьми до сентября, у них на Гагарина ремонт. Ты к Серёге сходи, он один живёт.
— Ключ, — сказала Марина, когда он застегнул сумку.
Ключ лёг на тумбочку рядом с чеком из «Магнита». Дверь закрылась на два оборота, и в кухне был поставлен чайник.
Прошло два месяца. В октябре Лена написала, что видела Костю у метро с жёлтой курьерской сумкой и что он сделал вид, будто не узнал.
Через неделю пришло сообщение от Тамары Ивановны: Серёга женится, Косте велели съезжать до конца месяца, и он похудел, и она мать, и не пора ли Марине подумать о том, что Мишке нужен отец.
Марина дочитала, убрала телефон в карман халата и достала из морозилки пельмени. Мишка тыкал пальцем в каждый, пока они остывали, и на каждый говорил «этот».
Родня бревна в глазу не видит