— Валь, ты только не кричи сразу.
Кристина стояла на площадке в расстёгнутой куртке. В одной руке пакет — оттуда торчали синие штаны и заяц с обкусанным ухом. Другой рукой держала Мишку. Мишке было четыре с половиной, он вцепился в материн палец и молчал.
— Я и не кричу. Чего надо-то?
— Мне уехать надо. На две недели. Работа подвернулась, в Сочи, в кафе, сезон. Валь, там сорок тысяч в месяц, а я тут за десять полы вылизываю. Возьмёшь Мишку? Две недели, я тебе клянусь. Вернусь — с деньгами, я тебе за всё отдам.
— А бабка твоя?
— Бабка в больнице лежит, ты же знаешь.
— А Ленка, подруга твоя?
— У Ленки своих двое. Валь. Ну Валь.
Валентина посмотрела на зайца, потом на мальчишку. У мальчишки нос был мокрый и куртка застёгнута на две пуговицы из пяти.
— Заходите. Чего на сквозняке стоять.
Две недели прошли. Потом ещё две. Кристина звонила три раза. Первый раз весёлая: «Валь, тут море, я загорела». Второй трезвая и злая: «Меня с оплатой кинули». Третий короткий: «Валь, я задержусь, тут человек один, он мне помогает».
А потом телефон стал отвечать, что абонент недоступен. И отвечал так десять лет.
— Я тебе сразу сказала: не связывайся, — сестра Люся выставила на стол банку огурцов. — Я эту Кристину один раз увидела и Толику своему сказала: ветер в голове и сквозняк в кармане.
— Ребёнок-то при чём, Люся?
— А при том, что он её. Ты вырастишь, а гены всплывут. В пятнадцать лет запоёт, как мамка. Оно тебе надо?
— Мне сорок лет. Мне уже мало что надо.
— Вот именно, сорок! Ты бы мужика себе нашла, а не чужого пацана тянула. Витька-то твой из-за чего ушёл? Из-за того, что детей нет. А теперь ты с готовым ребёнком, кому ты такая нужна?
— Витька ушёл потому, что у него в Заречном вторая семья была уже два года. Дети тут ни при чём, не путай.
— Ну всё равно! — Люся всегда говорила «ну всё равно», когда факты ей не подходили. — Ты хоть в опеку сходила? Или так, из жалости, живёте?
Тут Люся была права, и это злило сильнее всего.
В опеку Валентина пошла на третьем месяце. Сидела в коридоре, Мишка спал у неё на коленях и жевал во сне воротник. Из-за двери слышался чей-то скандал про алименты. Потом позвали.
— Ребёнок вам кто? — спросила инспектор. Табличка на столе: Оксана Григорьевна.
— Никто. Соседкин. Мы на одной площадке живём.
— Мать где?
— Не знаю. Уехала на юг, телефон молчит четвёртый месяц.
— Согласие, доверенность оставляла?
— Записку оставила. «Валь, тут его карточка и полис, я скоро». Подойдёт?
Оксана Григорьевна прочитала записку, вздохнула и достала бланк.
— Записка — не документ. Но заявление у нас теперь есть, и это уже кое-что. Оформим вам предварительную опеку — это до полугода, в исключительных случаях продлят до восьми месяцев. Параллельно будем устанавливать статус: ребёнок, оставшийся без попечения родителей. Мать разыскивать, запросы по адресам, в полицию. Если не появится — переведём вас в обычные опекуны, уже без срока.
— И всё? — не поверила Валентина.
— И не всё. Валентина Петровна, я вам по-человечески скажу, не как чиновник. Мать в правах не лишена и не ограничена. Появится через год, через пять — она вправе требовать ребёнка обратно. Через суд, по статье шестьдесят восьмой Семейного кодекса. Суд может ей и отказать, если увидит, что это против интересов ребёнка, но это суд, а не автоматически. Поэтому вам придётся думать про лишение родительских прав. Уклонение от воспитания и содержания — основание есть.
— А если она одумается? Мальчишке мать нужна, а не я, повариха из столовой.
Инспектор посмотрела на неё долго.
— Думайте. Только не десять лет думайте.
Валентина продумала десять.
В садик Мишку взяли без очереди — заведующая была знакомая, по столовой. И в садике он сразу заболел. Потом ещё раз. Потом лёг в больницу, и Валентина впервые в жизни услышала, как это бывает, когда ребёнок дышит со свистом и ты не можешь ему помочь вообще ничем.
— Обструкция. Астму формируем, — сказала врач. — Ингалятор через небулайзер, курсами. Пыль в доме — ноль. Ковры вынести. Кота нет?
— Нет кота.
— И не берите.
Ковры она вынесла все три. В том числе персидский — тот, что Витька когда-то из рейса привёз и всем во дворе показывал. Люся приехала и застыла в коридоре.
— Персидский? За чужого ребёнка? Валя, ты умом тронулась. Ты его хоть на себя запиши тогда, чтоб не зря!
— Как я его запишу, Люся? Он не сервиз.
Ночи потом слились в одну: настольная лампа, накрытая пелёнкой, гудит небулайзер, надо держать маску и рассказывать. Если не рассказывать — он плачет, а от плача дышать хуже. Сказок Валентина знала три. Пришлось выдумывать. К шести годам у них был свой сериал про кота Тимофея, который работал в депо машинистом, и Мишка требовал продолжения строго каждый вечер.
— Валя, а Тимофей женится?
— Спи.
— А женится?
— Женится. Только не сегодня.
Звал он её Валя. Кристина при нём говорила «тётя Валя», потом «тётя» отвалилось, осталось имя. Валентина не поправляла. Не скажешь же человеку: зови меня мамой. Язык не поворачивался.
— Валя, а ты мне кто? — спросил он лет в семь, с полным ртом.
— Не разговаривай с котлетой.
— Я не с котлетой, я с тобой.
— Я тебе опекун.
— Это как полицейский?
— Как полицейский. Только с борщом.
Он подумал.
— Нормально.
И жевал дальше. А Валентина потом минут двадцать мыла одну чашку.
Про мать он спросил в первом классе, когда задали нарисовать семью. Принёс лист: она, он, кот Тимофей и почему-то трактор.
— Ирина Борисовна сказала — надо всю семью. А мальчишки сказали, что у меня мамки нет и я детдомовский.
— Мама у тебя есть. Её зовут Кристина. Живёт далеко. У неё жизнь так сложилась, что сейчас она не может.
— А почему не может?
— Мишань, я честно не знаю. Взрослые иногда запутываются. Как наушники в кармане.
— И не распутываются?
— По-разному. Иногда распутываются.
— А ты меня не отдашь?
— Пока сам не захочешь — не отдам.
Он подписал под трактором: «моя семья». Буква «я» была задом наперёд.
Когда Люся узнала, что мать так и не лишили прав, она обзвонила всю родню. Родни было немного, но Люся справилась за один вечер.
— Тётя Шура говорит — дура. И Толик говорит — дура. И я говорю.
— Единогласно, значит.
— Валь, ты ж понимаешь, что она приедет? Такие всегда приезжают. Когда пацан вырастет и станет удобный. Приедет и заберёт готового.
— Тогда и посмотрим.
Денег не хватало всегда. Опекунские платили, и Валентина честно говорила всем, кто заводил про «на дитё государство даёт»: даёт, спасибо, только четырнадцатилетний ест как бригада грузчиков и вырастает из кроссовок за квартал. Алименты она не взыскивала — не с кого было, ответчицу не нашли. Так и жили: школьная столовая с утра, два подъезда вечером, с восьми до десяти, и шитьё на дому. Юбки, шторы, выпускные платья соседским девчонкам. Один раз — костюм гнома для утренника из старого пальто, и этот гном потом три года кочевал по садику.
— Валентина Петровна, а мальчик-то ваш выправился, слышите? — говорила логопед Тамара Львовна, к которой они три года ходили из-за заикания. — Почти чисто. Только на «п» подвисает, когда волнуется.
— А чего он волнуется?
— Так вы у него спросите.
Она спросила. Мишка сидел на подоконнике, болтал ногой.
— Я, когда к доске иду, начинаю думать, что сейчас за-за-заикнусь. И заикаюсь.
— Так не думай.
— Ага. Ты попробуй не думай.
— Слушай сюда. — Валентина села рядом, подоконник крякнул. — Ты, когда встаёшь, представь, что ты не ты, а машинист Тимофей. Ему сорок лет, и он кот. Ему вообще всё равно.
— Так ему и правда всё равно, Валя. Он же кот.
— Вот и ты будь.
Помогло не сразу, через год, но помогло. В седьмом классе он вёл школьную линейку вместе с девочкой Ксюшей, у которой были брекеты и характер начальника участка.
А в мае, когда ему было четырнадцать, в дверь позвонили.
Валентина открыла с мокрыми руками — стирала. На площадке стояла Кристина: покрепче, в хорошем пальто, с укладкой, пахло духами. За плечом мужчина лет пятидесяти, в куртке, с ключами от машины в кулаке.
— Валя. Валечка. Ты совсем не изменилась.
— Изменилась. На десять лет.
— На восемь.
— На десять. Считать я умею, я на порциях сижу.
На кухне Кристина говорила много и складно — так говорят люди, которые всё отрепетировали в машине. Что сначала работала, потом попала в плохую компанию, потом лечилась, потом встретила Руслана — вот, Руслан, — и Руслан её вытащил. Что дом в пригороде, двести квадратов. Что родилась девочка, Мила, ей два года. И что она о Мишке думала каждый божий день.
— Каждый день думала.
— Ты бы один раз позвонила вместо думанья. Я номер десять лет не меняла.
— Мне стыдно было! Тебе легко говорить!
— Мне легко, — согласилась Валентина. — Ты в туалет зайди, там на стиральной машине ингалятор стоит. Он там десять лет стоит. Мне с ним легко было.
Руслан кашлянул.
— Женщины, давайте по делу. Мы не ругаться приехали. Мы за мальчиком.
— Куда?
— К нам. Своя комната, школа хорошая, море сорок минут. У меня фирма, я его к делу поставлю. Он в семье будет, при матери, при сестре. А вы… — он подбирал слово вежливо и всё равно наступил, — вы человек посторонний. Вы уж извините.
Валентина вытерла руки о фартук, хотя они давно высохли.
— Он в школе. Придёт в три.
— Подождём в машине.
— Ждите где хотите. Только при нём про комнату и море не говорите. Дайте человеку в себя прийти.
— А вы нас не учите, — начал Руслан, но Кристина положила ему руку на локоть, и он замолчал.
— Валь, а он какой? — спросила она.
— Высокий. Ест много. На гитаре второй год пилит. — Валентина помолчала. — На тебя похож. Глаза твои.
И Кристина заплакала — не картинно, а мелко, будто не собиралась. И вот от этого стало хуже всего. Потому что удобнее было бы, если бы напротив сидела гадина.
Мишка пришёл в три, разбросал кроссовки по коридору и крикнул:
— Валя, есть чего-нибудь? У нас два часа алгебры было, я умираю.
— Зайди на кухню. Тут к тебе.
Он вошёл, увидел женщину и встал в дверях. Понял всё до того, как ему сказали. Валентина потом много раз вспоминала эту секунду: как у него дёрнулось лицо и как он тут же посмотрел на неё — проверить, всё ли в порядке, стоять ли ему здесь вообще.
— Здравствуй, Миша.
— Здрасте. — И, помолчав: — Вы моя мать?
— Я твоя мама.
— Ага. Понял.
Сел. Взял из вазочки печенье. Грыз в полной тишине. Валентина смотрела на его затылок с двумя вихрами, которые ни одна расчёска за десять лет не победила, и думала только одно: не реви при них.
Разговор был короткий и страшный своей вежливостью. Про школу — «нормально». Про друзей — «есть». Про гитару — «пилю». Потом он встал:
— Я уроки пойду делать.
И ушёл. И Валентина через дверь слышала, как он не делает уроки: для уроков было слишком тихо.
Ночью он вышел на кухню, где она сидела с остывшим чаем.
— Валя.
— Что.
— А почему она приехала?
— Не знаю. Говорит, соскучилась.
— Через десять лет?
— Бывает и через двадцать.
Он сел напротив, взял её чашку и допил, не спрашивая. Они всегда так делали.
— А ты чего молчишь? Ты скажи, что она плохая, и всё.
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что она тебе мать. И потому что если я тебе сейчас наговорю, ты через пять лет вырастешь и подумаешь: а Валька-то не всё сказала, она за себя тянула. И будешь прав. Я тут человек заинтересованный, Мишань. Мне про неё говорить нельзя.
— То есть мне самому разбираться?
— Тебе самому. Я рядом посижу.
Он покатал крошку по столу.
— А если суд? Она же мать. Отдадут?
— Не знаю. — Врать она решила не в чём. — Могут. Права у неё есть, я не лишала.
— А почему не лишала?
— Потому что дура. Всё думала: приедет, одумается, тебе мать нужна. Мне так казалось правильно.
— Ну ты и дура, — сказал Мишка с чувством.
— Согласна. Иди спать.
В опеке сидели все вместе, в тесном кабинете: Кристина с Русланом с одной стороны, Валентина с Мишкой с другой, между ними стол и Оксана Григорьевна, постаревшая на те же десять лет.
— Кристина Олеговна, вы в родительских правах не ограничены и не лишены. Вы вправе требовать возврата ребёнка от опекуна. Только не письмами и не через меня, а иском в суд.
— Мы не хотим суда, — быстро сказал Руслан. — Мы хотим по-хорошему.
— Все хотят по-хорошему. — Инспектор перелистнула дело. — Михаил, тебе четырнадцать. Мнение ребёнка суд обязан учитывать с десяти лет. Тебя не просто спросят — тебя выслушают отдельно, и это ляжет в решение. И суд вправе отказать матери, если увидит, что передача против твоих интересов. А с четырнадцати ты и сам вправе обратиться в суд. Ты это понимаешь?
— Понимаю. Я читал.
— Читал он, — фыркнула Кристина. — Тебе там наговорили, а ты…
— Кристина Олеговна, вот этого не надо. У меня тут дело на десять лет: медицина, школа, характеристики, логопед. Я всё вижу. — Инспектор повернулась. — Валентина Петровна, вы что скажете?
Валентина встала. Сама не знала, зачем встала.
— Я скажу — пусть он к ним поедет.
Стало очень тихо.
— Валя, ты чего? — сказал Мишка.
— На лето. На месяц. Посмотришь, как там. С матерью поживёшь, с сестрой познакомишься, море увидишь, ты ж моря ни разу не видел. Я тебе вещи соберу, а ты поедешь и своими глазами посмотришь. — Она говорила и удивлялась, что голос ровный. — Потому что если не поедешь, ты всю жизнь будешь думать: а может, там было лучше. И меня в этом винить. А я не хочу, чтоб ты меня в чём-то винил. Мне пятьдесят, мне уже не с чем таким жить.
— Валентина Петровна, — сказала Оксана Григорьевна, — вы точно кулинарный техникум заканчивали?
— Точно. С отличием.
Руслан посмотрел на неё так, будто впервые заметил, что перед ним не «посторонний человек», а вообще-то человек.
Провожали двенадцатого июня. Рюкзак, гитара и пакет с едой в дорогу, потому что не собрать пакет Валентина не могла, руки сами.
— Ингалятор в боковом кармане. Два года не нужен был, но пусть будет. Там бумажка, что и сколько, отдай матери.
— Валя.
— И полотенце своё, серое. Чужие не бери, ты знаешь.
— Валя!
— Что.
— Ты тут нормально?
— Я-то? Отлично. Я вообще в отпуске. В кино пойду. Или замуж выйду.
— За кого?
— За Виталия Палыча из третьего подъезда.
— Ему семьдесят два!
— Зато у него дача.
Он засмеялся, машина уехала, а Валентина зашла в подъезд, села на подоконник между вторым и третьим этажом и просидела там минут сорок. Мимо шла Зоя Кузьминична с сумками, остановилась.
— Забрали?
— На лето.
— На лето, — повторила Зоя Кузьминична и почему-то перекрестилась. — Валерьянки накапать?
— Накапай.
Через час пили не валерьянку.
Люся приехала на другой день. Валентина ждала «я же говорила», Люся сказала «я же говорила», а потом села и завыла в голос.
— Ой, дура ты, Валька… Ты ж его вырастила! Ты ж ему ночами маску держала! Ты ж персидский вынесла! А она приехала на машине — и всё?
— Люся, ты чего ревёшь? Ты ж всегда была против.
— Я против была, чтоб тебе больно не было! А теперь тебе больно, и я опять виноватая!
Мишка звонил каждый день. Сначала весело: море тёплое, дом большой, у него комната с кондиционером, Мила смешная, таскает его за палец. Потом реже. Потом голос стал вежливый.
— Валя, привет. Нормально всё. Мы вчера на рынок ездили. Слушай, а картошку с мясом ты как делаешь? Мать спросила, как я привык.
На третьей неделе он позвонил в одиннадцать вечера, и она по одному вздоху поняла.
— Мишань?
— Я ничего. Я просто. — Пауза. — Тут нормально, ты не думай. Просто Руслан Милу зовёт «дочка», а меня «Михаил». Как на работе. И они в августе в Турцию едут, втроём, а мне сказали, что я к Руслановой бабушке в станицу поеду, путёвку не успели. И это правильно вообще, чего им на меня тратиться, они меня месяц видят.
— Так.
— И мать нормальная, Валь. Она правда старается, я вижу. Она мне кроссовки купила. Она вчера альбом показывала, там мои фотки маленькие, она их все годы с собой возила. Плакала.
— А ты?
— А я сижу и думаю: чего ты плакала-то, у тебя телефон в руке был.
Он помолчал.
— Валя, а можно я приеду раньше? У меня двадцать восьмого пробник по математике, надо готовиться.
— Двадцать восьмого августа никаких пробников нет, Миша.
— Ну ты придумай что-нибудь. Ты умеешь.
Она ничего не придумала. Она сказала Кристине в трубку прямо: мальчишке тяжело, он хочет домой, отпусти. Кристина кричала, что домой — это здесь, что Валентина его настроила, что «я мать». А потом замолчала и сказала тихо:
— Он мне «вы» говорит, Валь. Я ему «Мишенька», а он мне «вы».
— Он не назло. Он по-другому не умеет, вы ж незнакомые.
— Это я виноватая, да?
— А кто?
— Валь, а если я его через суд оставлю? Юрист говорит, шансы есть. Я мать, я десять лет не пью, дом, справки, характеристики…
— Оставляй. Только он через два года паспорт получит и уедет. И ты его больше не увидишь. Ты не меня потеряешь, Крист. Ты его потеряешь. Второй раз.
В трубке долго молчали.
— Пусть едет. Я сама на поезд посажу.
Итоговое заседание в опеке было в конце августа — Оксана Григорьевна сказала, что хватит, дело десять лет висит, надо решать и по-человечески, и по бумагам. Кристина приехала одна, без Руслана. Мишка сидел в новых кроссовках — тех самых — и в старой растянутой олимпийке.
— Кристина Олеговна, вы своё требование о возврате ребёнка поддерживаете? Мне надо это зафиксировать.
Кристина посмотрела на сына. Мишка смотрел в пол.
— Я хочу знать, чего он хочет. Пусть сам скажет. Мне надо услышать.
— Михаил, говори. Здесь тебя никто не перебьёт. И запомни: что бы ты сейчас ни сказал, ты никого не предаёшь.
Он поднял голову. И, конечно, подвисло на «п».
— П-п… — Он остановился, вдохнул. Валентина видела, как он делается котом, которому сорок лет и всё равно. — Простите. Я так скажу. Кристина Олеговна, я на вас не злюсь. Я даже рад, что вы приехали. Мне надо было вас увидеть, а то я всё детство думал, что со мной что-то не то, если меня оставили. А теперь посмотрел и понял, что со мной всё то. Просто так вышло.
Кристина закрыла лицо руками.
— И я к вам приезжать буду, если разрешите. И Миле я брат, я от этого не отказываюсь. Но жить я останусь дома.
— Где — дома? — переспросила инспектор ровно, как переспрашивают для протокола.
— С мамой, — сказал Мишка и кивнул на Валентину. — Вот с мамой. С Валентиной Петровной. Мама она мне. Я её десять лет Валей звал, потому что стеснялся. Думал, вдруг ей неудобно, вдруг она не хочет, у неё же своих не было, может, обидно ей. — Он краснел до ушей, и голос у него ломался на каждом слове. — А в поезде ехал и подумал: ну хватит уже. Мам, ты не против?
Валентина не смогла ответить. Сидела очень прямо, руки на сумке, и по лицу текло, а поднять руку она боялась — если поднять, то уже не остановишься.
Оксана Григорьевна выдвинула ящик, достала пачку салфеток, подвинула по столу и сказала в потолок, ни к кому:
— Двадцать два года тут сижу. И всё думаю: почему это вслух всегда так поздно говорится.
До угла Кристина шла с ними. Постояла, обняла Мишку — он позволил, обнял в ответ, неловко, боком. Потом посмотрела на Валентину.
— Спасибо тебе, Валя. И прости, что я тебе его тогда подкинула.
— Не прощу. Я тебе спасибо скажу. Ты мне жизнь в пакете принесла. С зайцем.
— С каким зайцем?
— У него ухо было обкусанное. Он до сих пор на шкафу лежит.
— Мам, ты обещала про зайца не рассказывать, — простонал Мишка.
Кристина засмеялась сквозь слёзы, махнула рукой и пошла к остановке.
Вечером приехала Люся с огурцами — у неё огурцы вместо слов. Услышала новость, села, вытерла глаза кухонным полотенцем, тем самым, которое сама двадцать лет назад и подарила.
— Ну. Раз мама, то я тогда кто? Тётка?
— Тётя Люся, — сказал Мишка. — Вы мне варежки в пятом классе вязали. Одна больше другой была.
— Так у тебя руки разные!
— Ага. Одна нормальная, другая как у медведя.
— Хам, — с удовольствием сказала Люся и положила ему второй кусок пирога. И повернулась к сестре, чтобы объявить свою окончательную версию — для всей родни и для тёти Шуры отдельно: — А я тебе, Валька, всегда говорила: ребёнком не рожалка распоряжается. Родителем не роды делают, а годы. Годы, ночи и вот эта кастрюля.
— Ты десять лет говорила ровно наоборот.
— Ну всё равно!
Мишка полез на шкаф за зайцем — тётя Люся обязательно должна была увидеть ухо. Заяц за десять лет не то что не выцвел, он даже как-то посолиднел.
Потом посуда была вымыта, Люся уехала, и из комнаты донеслось:
— Мам, а Тимофей в итоге женился?
— Женился. Только не сегодня.
В комнату свою не пущу, — сказала дочь