Нина Сергеевна подложила под бедро сложенное вчетверо полотенце — на жёсткое садиться до сих пор было больно — и только тогда взяла трубку.
— Мам, ну ты чего молчишь? Я третий раз спрашиваю: в травмпункт-то ходила?
— Ходила, Леночка, ходила. Снимок сделали, перелома нет. Ушиб мягких тканей, мазь выписали и покой.
— А как ты вообще умудрилась?
— Да на лестнице. Лифт застрял между этажами, я пешком пошла, а между шестым и пятым лампочка перегорела. Ногу поставила, а там ступенька выщербленная. Ну и поехала.
— И долго лежала?
— Минут пятнадцать. Потом Зоя Ивановна с мусорным ведром шла, увидела. Подняли меня вдвоём кое-как.
За окном сыпал мелкий октябрьский дождь. На подоконнике стояли три горшка с фиалками, которые она развела ещё при Викторе; одну надо было пересадить ещё летом, да так и не собралась.
— Мам. Вот ты сейчас меня послушай спокойно, — сказала Лена тем голосом, каким на работе объясняют клиенту, что скидки не будет. — Это не первый звоночек. В марте у тебя давление скакало, ты сама говорила. Теперь вот это.
— Ну упала. Со всеми бывает.
— Со всеми бывает в сорок лет. А тебе семьдесят один.
— Я в курсе.
— Мам, тебе одной в Москве нельзя. Ты понимаешь это или нет? Если бы Зоя Ивановна не пошла с ведром — ты бы там до утра лежала.
— До утра бы не лежала. Доползла бы.
— Ой, вот только не надо. — Лена вздохнула. — Мы с Андреем как раз на эту тему говорили.
Нина Сергеевна переложила телефон к другому уху.
— Вы с Андреем? Вы же семь лет не разговариваете.
— Ну вот. Из-за тебя и заговорили. Радуйся.
Они действительно не разговаривали с самых похорон Виктора Павловича, когда сначала делили его старую «четырнадцатую», а потом выясняли, кто из них реже приезжал в последние годы. Лена тогда сказала брату, что он отца видел два раза за десять лет. Андрей сказал, что зато он не выпрашивал у родителей на ремонт. Разошлись без крика, но насовсем. И вот теперь — говорили.
— И о чём вы говорили?
— Приедем — расскажем. В субботу. Ты пироги не пеки, ничего не делай, мы всё привезём.
Пирог она, конечно, испекла. С капустой и яйцом, как всегда, потому что если руки не заняты, то в голову лезет всякое.
Приехали в субботу с разницей в сорок минут. Сначала Андрей со Светой на «Ларгусе» из Костромской области, шесть часов за рулём, потом Лена с Костей из Твери на «Солярисе». Костя сразу сел в кресло у телевизора и включил футбол, а Света прошла по квартире так, как ходят по чужой квартире, которую собираются снимать.
— Нин Сергевна, а окна вы так и не поменяли?
— Не поменяла. Мне и эти хорошо, я их на зиму заклеиваю.
— Заклеиваете, — повторила Света и потрогала раму. — А балкон у вас течёт, там на потолке пятно.
— Течёт. Пятое лето течёт, у нас весь стояк такой.
— Ага, — сказала Света и сфотографировала пятно.
— Это зачем?
— Ну так. Для понимания.
Сели за стол. Нина Сергеевна разрезала пирог, положила всем по куску.
— Мне мучное нельзя, — сказала Света и отодвинула тарелку. — Я на белковой.
Андрей съел два куска и налил себе чаю. Он погрузнел, оброс щетиной, руки были в тех несмываемых чёрных трещинках, какие бывают у людей, работающих с железом. Двадцать девять лет назад он уехал отсюда, громко хлопнув дверью и объяснив матери на пороге, что в этой Москве душа гниёт, что люди тут как пауки в банке и он хочет наконец потрогать землю руками. Землю он потрогал. Была община под Судиславлем, была пасека, был кооператив по срубам, потом развод, потом вторая жена, потом пилорама, потом котельная, где он и сидел теперь оператором сутки через трое.
— Ну что, мам, — сказал он, отставив кружку. — Давай не будем ходить вокруг да около. Мы тут посидели, посчитали.
— Кто «мы»?
— Мы с Ленкой. И Света считала.
— Я в интернете смотрела, — оживилась Света. — У вас в соседнем подъезде двушка висит за тринадцать девятьсот. Такая же, только на седьмом этаже и с ремонтом. Значит, ваша уйдёт за тринадцать спокойно. Ну, тринадцать двести.
Нина Сергеевна отложила нож.
— Моя куда уйдёт?
— Мам, ты дослушай. — Андрей поднял ладонь. — Смотри, какая схема. Продаём эту. В Твери, где Ленка живёт, в Мамулине, однушка сорок метров стоит четыре двести. Новая, лифт, всё рядом. Покупаем тебе, ты живёшь в двадцати минутах от дочери. Ленка к тебе через день заезжает. Если что случилось — она за пятнадцать минут долетает, а не как я, шесть часов по трассе.
— А остальное?
— А остальное — по-семейному, — сказала Лена. — Мам, я не для себя. У нас ипотека, за неё ещё одиннадцать лет платить, а Полинке двадцать три, ей тоже где-то жить надо.
— У меня Кирилл в одиннадцатом, — сказал Андрей. — Ему в следующем году поступать. У нас там ни одного нормального вуза, ему в Ярославль ехать, а это общага, съём, всё.
— То есть вы уже поделили.
— Мам, ну что ты сразу так, — поморщилась Лена. — Никто ничего не делил. Мы обсуждали.
— И девять миллионов вы просто обсуждали.
Света посмотрела на Андрея, Андрей посмотрел на Лену, и Нина Сергеевна вдруг очень отчётливо увидела, что они репетировали. Не текст, конечно. Но кто в какой момент вступает — точно.
— Мам, — сказал Андрей мягко. — Мы, между прочим, в девятнадцатом году от отцовской доли отказались. Оба. Пришли к нотариусу и написали отказ в твою пользу. Помнишь?
— Помню.
— Могли не отказываться. Нам по шестой части причиталось.
— Вы тогда сказали: мам, нам чужого не надо, живи спокойно.
— Ну да. И живи. Мы же не отбираем. — Андрей развёл руками. — Мы просто говорим, что своё мы один раз уже вложили.
Вот тут ей стало холодно. Не обидно даже — именно холодно, как бывает, когда в спину дует из щели, а ты не сразу понимаешь откуда.
— Нин Сергевна, вы поймите, — вступила Света. — Мы же не о плохом. Мы о том, чтобы всё сделать сейчас, по-человечески, при вас. А то потом, не дай бог, что — нам полгода наследство оформлять, госпошлина, оценка, нотариус, а мы за четыреста километров. Вы же сами не захотите, чтобы дети мучились.
— Не захочу, — согласилась Нина Сергеевна.
— Ну вот.
Костя в кресле негромко сказал: «Да куда ж ты бьёшь», и стало слышно, как на кухне капает кран, который Виктор Павлович чинил последний раз лет восемь назад, и с тех пор он капал в одном и том же ритме.
За весь вечер никто не спросил, как её бедро.
Она поняла это уже потом, часа в два ночи, когда все разъехались по гостиницам и к Лениным знакомым. Мазь она купила сама, в аптеке на первом этаже. Снимок делала сама, в травмпункте на Декабристов, сидела в очереди сорок минут, потому что перед ней привезли мальчика с рассечённой бровью. Домой поднималась сама, по лестнице, потому что лифт всё ещё не починили.
А свою мать, Анну Фёдоровну, она в восемьдесят девятом перевезла из Липецка сюда, в эту самую квартиру, и семь лет носила судно, переворачивала, обрабатывала пролежни, брала отпуск без содержания, и Виктор ни разу слова не сказал. И никакой квартиры у Анны Фёдоровны не было, только сберкнижка на четыреста рублей, на которые в девяносто втором можно было купить два килограмма колбасы.
Утром они приехали снова — пить чай и додавливать.
— Мам, я тебе распечатала варианты. — Лена выложила на стол четыре листа. — Вот. Тут третий этаж, тут пятый, но там окна на парк. Кухня девять метров.
— У меня сейчас восемь. И мне хватает.
— Ну вот и там хватит.
— Лен, а я не поеду в Тверь.
Стало тихо. Даже Костя перестал жевать.
— В смысле — не поедешь?
— В прямом. Я здесь сорок лет. У меня тут поликлиника, где меня знают, у меня Зоя Ивановна, у меня Виктор на Долгопрудненском лежит, я к нему езжу два раза в год. Что я в Твери буду делать?
— Жить! — сказала Лена. — Нормально жить, а не лежать в тёмном подъезде!
— Лена.
— А что Лена? Я сорок шесть лет Лена. Мам, пойми, тебе семьдесят один, ты болеешь, тебе одной две комнаты не нужны, ты во второй вообще не бываешь, там папин диван стоит и коробки!
— Не бываю, — сказала Нина Сергеевна.
— Ну вот! — Лена хлопнула ладонью по распечаткам. — Ты одна в сорока пяти метрах в Москве, а у меня дочь с мужем в съёмной однушке за двадцать четыре тысячи! Это нормально, по-твоему?
— Лен, притормози, — сказал Андрей, и Нина Сергеевна подумала, что вот сейчас он хоть что-то скажет.
— Мам, — сказал он. — Ты просто не в том положении, чтобы это решать в одиночку. Возраст такой. Тут семейное решение нужно.
Она смотрела на сына и вспоминала, как он в девяносто седьмом стоял вот в этой самой прихожей с рюкзаком и говорил, что не желает всю жизнь считать метры, как родители. Что метры — это гроб, только с окнами. И как она потом три года переводила ему деньги в Судиславль, снимая с книжки по частям, чтобы Виктор не заметил.
Теперь он считал метры в телефоне.
— Хорошо, — сказала Нина Сергеевна. — Я подумаю.
— До Нового года подумай, — сказал Андрей. — А то рынок просядет.
Уехали в воскресенье вечером. Света оставила на холодильнике бумажку с телефоном риелтора: «Нин Сергевна, он с нашими работал, честный». Лена забрала распечатки, но одну оставила — ту, где окна на парк.
Зоя Ивановна пришла в среду с банкой солёных огурцов и просидела до девяти.
— И чего? Уговорили?
— Пока нет.
— Ох, Нин. Ты только не подписывай ничего сгоряча. У нас на Хачатуряна Тамара Петровна — помнишь её, из шестого дома? — она в прошлом году с городом оформилась. Пожизненное содержание. Квартира после неё городу отходит, а ей разово выплатили и каждый месяц доплачивают, и соцработник два раза в неделю, и коммуналку компенсируют.
— И как она?
— Да нормально. Ходит довольная. Дочка у неё в Самаре, приезжала один раз кричать, а потом уехала — и всё.
— Прямо совсем всё?
— Совсем. Слышь, а Тамарка теперь в театр ходит по контрамаркам. В семьдесят восемь лет. Кто б мог подумать.
Нина Сергеевна проводила соседку, вымыла две чашки, вытерла стол и села.
Она тридцать четыре года проработала расчётчиком — сперва в ЖЭКе, потом в управляющей компании, и последние двенадцать лет одна вела всю начисленку по четырём домам. Считать она умела. И теперь считала: тринадцать двести минус четыре двести — девять миллионов. Пополам — по четыре с половиной. И считала другое: сколько раз за последние три года ей звонили просто так. Не в день рождения, не на Пасху, не по делу. Просто.
Выходило — один раз. В феврале. Даша.
Даша была дочерью Андрея от первой жены, от Оли, и после развода в две тысячи десятом её как-то незаметно вычеркнули из общей арифметики. У Андрея теперь были Света и Кирилл, а Даша осталась в Костроме с матерью, окончила медколледж и работала на «скорой» фельдшером, сутки через двое.
Она позвонила в четверг сама.
— Бабуль, привет. Ты как?
— Живая.
— Нет, ты серьёзно. Бедро болит?
— Ноет к погоде. А ты откуда знаешь?
— Ты ж сама писала. Слушай, ты мазь какую купила?.. Ага. Она нормальная, но её мало. Возьми ещё нимесулид, три дня по одной после еды, только не на голодный желудок, и обязательно с омепразолом, у тебя гастрит был. И грелку не надо, вот вообще не надо. Ты же наверняка грелку прикладываешь.
— Прикладываю, — призналась Нина Сергеевна.
— Ну ба-а-абуль.
— А ты как?
— Да нормально. Вчера бабушку с четвёртого этажа спускали, лифта нет, я думала, помру. Ба, ты только это… Ты если что — звони ночью, я всё равно на дежурстве не сплю.
Про квартиру она не спросила ничего. Ни слова. Хотя знать не могла не знать — в их родне новости расходятся с первого же разговора.
В пятницу Нина Сергеевна сходила в сберкассу, которую до сих пор называла сберкассой, посмотрела на свои восемьсот двенадцать тысяч, ничего не тронула и вернулась домой. Потом достала телефон и десять минут смотрела на имя «Лена» на экране.
Мстить она не собиралась. Она хотела точно знать. В её профессии, если сомневаешься в цифре, не спорят — делают сверку.
— Леночка, — сказала она в трубку, и голос сам собой сел, будто ждал этого весь вечер. — Ты сидишь?
— Мам? Что случилось?
— Я, кажется, глупость сделала.
— Какую глупость? Мам, что случилось?!
— Я договор подписала.
— Какой договор?
— С городом. Пожизненное содержание. Мне разово миллион двести выплатили и будут каждый месяц доплачивать, и соцработник ходить будет, и коммуналку… Лен, я тогда упала, лежала на лестнице и подумала…
— Мам. Стой. Ты подписала — и квартира теперь чья?
— Города. После меня.
В трубке очень долго ничего не было. Потом Лена сказала другим, ровным и незнакомым голосом:
— То есть ты нас обокрала.
Нина Сергеевна закрыла глаза.
— Лен, а ты не хочешь спросить, почему я это сделала?
— Мне неинтересно почему. Мне интересно — где деньги. Миллион двести где?
— Потратила.
— Что?!
— Зубы поставила, двести сорок. Памятник отцу нормальный сделали, оградку — сто девяносто. Ванную переделала, там труба гнилая была, триста с лишним. И Зое Ивановне триста дала, у неё внука лечили.
— Ты. Чужому человеку. Триста тысяч.
— Она мне не чужая. Она меня с лестницы поднимала.
Лена бросила трубку.
Андрей позвонил через тридцать пять минут. Она засекла.
— Мать, ты в своём уме вообще?
— Здравствуй, Андрюша.
— Какое здравствуй? Ты понимаешь, что это была не только твоя квартира?
— А чья?
— Наша! Отец её выплачивал! Пай в восемьдесят восьмом закрыли, мне тринадцать было, мы всей семьёй на картошке спину гнули!
— Ты в тринадцать лет спину не гнул, ты в лагерь ездил.
— Не передёргивай!
— Андрей. — Она села на табуретку, потому что стоять было тяжело. — Скажи мне одну вещь. Ты за эти две недели ни разу не спросил, как у меня нога.
— При чём тут нога?!
— Ни при чём, — сказала Нина Сергеевна. — Я просто уточняю.
Он кричал ещё минут восемь. Что она всю жизнь всё решала одна и вот к чему это привело. Что её обвели вокруг пальца, как маленькую. Что все эти городские программы придуманы, чтобы обирать стариков. Что он приедет и разберётся.
Приехал через неделю, один, без Светы. Сел за тот же стол, но пирога не было.
— Значит, так. Я был у юриста. Пять тысяч, между прочим, отдал.
— И что юрист?
— Юрист говорит, если договор через нотариуса и в Росреестре зарегистрирован, то там всё чисто. Остаётся один путь. Признать, что ты в момент подписания не понимала значения своих действий. Статья сто семьдесят седьмая. Психиатрическая экспертиза, суд.
— То есть ты хочешь через суд объявить свою мать сумасшедшей.
— Я хочу вернуть семье её имущество.
— И когда ты собираешься подавать?
Андрей смотрел в стол.
— В том и дело. Юрист сказал, при твоей жизни я никто. Иск можешь подать только ты сама. А я — потом. Как наследник.
На кухне капал кран.
— То есть ты будешь ждать, — сказала Нина Сергеевна.
— Мам, не начинай.
— Андрюш, а как ты потом ко мне приезжать будешь?
— Так же и буду, — сказал он. — Что изменится-то?
Он уехал в тот же вечер. Через две недели позвонил и сказал, что юрист честно предупредил: шансов почти ноль, потому что она в здравом уме, ходит в магазин и разговаривает связно.
— Так что живи, — сказал Андрей. — Как хотела.
Лена не звонила совсем. Только один раз, в ноябре, написала: «Костя говорит, надо было выписку из ЕГРН заказать, посмотреть, кто собственник». Нина Сергеевна ответила: «Закажи». Лена ответила: «Мне некогда, у меня работа».
Так и не заказала.
В декабре не позвонил никто. Двадцать девятого пришло от Андрея: «С наступающим». Тридцать первого от Лены: «Мам, с новым годом, здоровья». Даша позвонила первого января в час дня, и они разговаривали сорок минут, из них двадцать — про то, как правильно варить холодец, потому что у Даши он не застыл.
В январе Нина Сергеевна начала действовать. Делала это так же, как когда-то закрывала квартальный отчёт: по списку, без спешки, ничего не пропуская.
Сначала — в банк. Перевела вклад на другой счёт и оформила завещательное распоряжение. Девочка-операционистка сказала, что это бесплатно и делается прямо здесь, и переспросила фамилию получателя дважды.
— Ковалёва Дарья Андреевна.
— Это внучка?
— Внучка.
Потом поехала за справками. В психоневрологический и наркологический — специально, чтобы никто потом не поминал сто семьдесят седьмую статью. В районных была очередь на три недели; она пошла в платный центр на Алтуфьевском, отдала три тысячи и получила обе бумаги в тот же день. Врач, молодой парень в очках, задал десять вопросов, попросил вычитать из ста по семь и в конце сказал:
— У вас всё отлично. А зачем вам, если не секрет?
— Завещание пишу.
— А. Ну да, — сказал он и почему-то вздохнул.
К нотариусу она попала в конце января. Контора была на первом этаже жилого дома, с ковролином и фикусом. Ирина Аркадьевна, лет пятидесяти, в очках на цепочке, прочитала паспорт, выписку из ЕГРН и справки.
— Так. Квартира на вас целиком, основание — пай ЖСК и свидетельство о праве на наследство. Всё чисто. Кому завещаем?
— Внучке. Ковалёвой Дарье Андреевне, две тысячи первого года рождения.
— Дети есть?
— Двое. Сыну пятьдесят один, дочери сорок шесть.
Ирина Аркадьевна сняла очки.
— Нина Сергеевна, я обязана предупредить. Есть обязательная доля. Если на момент открытия наследства ваши дети будут нетрудоспособны — по возрасту или по инвалидности, — они получат не меньше половины того, что причиталось бы им по закону, независимо от завещания. И учтите: для обязательной доли возраст остался прежний, не новый пенсионный. Пятьдесят пять для женщин, шестьдесят для мужчин.
— Значит, лет через девять.
— Через девять. У обоих примерно разом.
— Мне будет восемьдесят.
— Именно. И тогда на двоих — половина квартиры.
Они помолчали.
— Есть другой вариант, — сказала нотариус. — Договор дарения. Тогда квартира переходит внучке сразу, и обязательной доли не возникает вовсе. Право проживания за вами прописать можно, хотя железной гарантией это не назову.
— Нет, — сказала Нина Сергеевна. — Пока я жива — квартира моя. Я не для того семьдесят один год прожила, чтобы просить разрешения повесить полку.
— Разумно. — Ирина Аркадьевна надела очки обратно. — Тогда завещание. Новое отменяет предыдущее.
— У меня есть предыдущее. Девятнадцатого года, на двоих детей поровну.
— В противоречащей части оно перестанет действовать автоматически. Отдельно отменять не нужно.
Она читала текст вслух, медленно, и Нина Сергеевна слушала свою фамилию, свой адрес, сорок четыре и семь десятых квадратных метра и фамилию внучки — и почему-то думала о том, что забыла выключить чайник.
— С вас две тысячи девятьсот.
Дома она достала из серванта старую жёлтую папку на завязках, где лежали документы на квартиру, свидетельство о смерти Виктора и то, первое завещание. Развернула, перечитала. «Ковалёву Андрею Викторовичу и Ковалёвой Елене Викторовне в равных долях». Виктор тогда сказал: и правильно, чего им делить, пусть по-честному.
Она порвала лист пополам, потом ещё раз пополам, сложила обрывки и выбросила в ведро под раковину, сверху бросив картофельные очистки.
Февраль прошёл тихо. В марте позвонила Даша.
— Ба, у меня новость. Я в Москву хочу.
— В смысле?
— Работать. Я списалась, в Первую градскую набирают в приёмное, зарплата почти вдвое больше нашей. Только жить негде первое время, комнату в общежитии обещают, но не сразу. Ба… я не наглею, ты скажи честно. Можно я у тебя поживу? Я платить буду, у меня подъёмные.
— Даш.
— Ба, скажи прямо, я не обижусь, правда.
— У меня вторая комната стоит закрытая, — сказала Нина Сергеевна. — Там папин диван и коробки. Приезжай.
Через два дня, в среду вечером, позвонил Андрей. Первый раз за четыре месяца.
— Мать, привет. Ты как?
— Живая.
— Слушай. Мне Дашка сказала, что к тебе едет.
— Едет.
— Мам, ты имей в виду. Она вся в мать. Ей от тебя не бабушка нужна, ей прописка московская нужна. Думай, кого пускаешь.
Нина Сергеевна посмотрела на фиалки.
— Спасибо, Андрюша. Я подумаю.
— Ты только не подписывай ничего, поняла? Ты уже один раз подписала.
— Поняла.
Она положила трубку. Через минуту телефон зазвонил снова, на экране было «Андрей», и она перевернула его экраном вниз.
Потом встала, сходила в кладовку за пылесосом и открыла дверь во вторую комнату. Там пахло пылью и старым деревом. На диване стояли четыре коробки с посудой, которую она собиралась когда-нибудь отдать, и одна с Викторовыми инструментами.
Ту фиалку она так и не пересадила.
Нина Сергеевна взялась за первую коробку и стала стаскивать её на пол.
– Разве тебе когда-то за меня было стыдно? – спросила Даша у мужа