Муж приходил к больной матери раз в неделю: Я ухаживала круглосуточно и потребовала своё

Вера мыла посуду после обеда. Руки в воде по локоть, жир не отмывался — свекровь опять всё доела, размазала по тарелке. Из спальни донеслось резкое:

— Вера, где мой платок? Голубой!

Руки соскользнули с тарелки. Вытерла их о полотенце — пальцы дрожали, полотенце скомкалось в мокрый узел.

— Анна Петровна, какой платок? Вы же в нём вчера…

— Опять потеряла! Специально прячешь, чтобы я нервничала. Вот первая жена Игоря такого не допускала. Всегда всё на месте было!

Щёки горели. В горле пересохло.

Ольга, Ольга, Ольга. Да сколько можно. Может, Ольга потому и свалила, что не выдержала?

Прошла в комнату, достала платок из-под подушки — свекровь сама его туда засунула утром, как всегда — и положила на тумбочку.

— Вот.

Анна Петровна даже не посмотрела. Отвернулась к стене. Вера стояла. Смотрела на её спину. Думала: ну хоть раз, хоть раз бы сказала спасибо.

Развернулась. Вышла. Хотелось в туалет, но ноги сами понесли на кухню — доделать эту проклятую посуду.

Восемь лет назад — или девять? нет, восемь — Игорь пришёл домой и сказал:

— Маме плохо стало.

Вера как раз ужин готовила. Картошку резала. Нож замер в руке.

— Что случилось?

— Врачи говорят, последствия серьёзные. Ходить сама не сможет. Нам необходимо обеспечить ей должный уход.

Игорь всегда так говорил — канцеляритом. «Обеспечить должный уход». Как на совещании.

— А может, сиделку? Приходящую хотя бы?

— Чужие люди? Маму обидят. Ты же знаешь, она… ну, характерная немного. С тобой, с родной невесткой, ей будет спокойнее.

Родной невесткой. Ага.

Свекровь переехала через неделю. Привезла два чемодана, кресло-каталку и свою квартиру в центре — трёшку на Пушкинской, о которой все в семье говорили с придыханием. Игорь сразу:

— Мы её сдавать не будем. Пусть мама знает, что её дом невредим.

Вера кивнула.

Дом невредим. А её жизнь — всё, приехали.

Первый месяц Вера старалась. Готовила что свекровь любит, убирала по три раза, улыбалась. Анна Петровна принимала всё как должное.

— Вера, кашу что, остудила? Обжечь меня хочешь?

— Вы же просили погорячее.

— Горячее, а не кипяток, неумёха! Ольга, первая жена Игоря, всегда знала, как мне нравится. Вот это была хозяйка!

Вера отнесла тарелку обратно. Поставила на подоконник. Прислонилась лбом к холодильнику — холодный металл остудил щёки.

Пять секунд. Просто пять секунд тишины.

Вернулась. Покормила.

Анна Петровна жевала, морщилась. Ногти у неё были всегда грязные — сама комкала платок в пальцах, под ногти набивалась пыль.

Игорь приходил затемно. В половине десятого обычно. Вера уже закончила последнее кормление, сидела на кухне, смотрела в чашку с остывшим чаем. Не пила даже. Просто сидела.

— Тяжело, Вера. У меня переговоры, дедлайны, на совещаниях мозги выносят. Я просто физически не могу ещё и маму…

Кивала. Что тут скажешь.

Игорь ужинал. Смотрел телевизор. Уходил спать. По выходным заходил к Анне Петровне минут на десять. Сидел, держал за руку.

— Мама, мамуля. Ты как?

— Хорошо, сыночек.

Потом выходил, шептал Вере виноватым таким голосом:

— Спасибо тебе. Я понимаю, это непросто.

Понимает он. Ага.

Вера стала грызть ногти только после переезда свекрови. Восемь лет прошло — ни разу не отрастила.

Шестой год. Или седьмой? Уже не важно.

Мыла полы в спальне Анны Петровны. Свекровь дремала в кресле — лицо сморщенное, губы поджатые, даже во сне недовольная. На коленях платок лежал — голубой шёлковый, с вышитыми незабудками. Тот самый, который она вечно теряла.

Вера смотрела на неё. Думала.

Восемь лет. Подтирала. Кормила. Мыла. Слушала про Ольгу — святую Ольгу, которую Вера никогда не видела, но ненавидела уже всей душой.

Ни разу — спасибо. Ни разу — доброе слово.

Игорь? Игорь час в неделю. Посидит, погладит по руке, уйдёт с чувством выполненного долга.

А она вкалывает. Круглосуточно.

И ЗА ЧТО?

Швабру в ведро. Села на край кровати. Горло пересохло. Голова раскалывалась — с утра болела, а таблетку выпить не успела, свекровь звала каждые полчаса.

— Анна Петровна.

Свекровь открыла глаза. Прищурилась.

— Чего?

— Поговорить надо.

— О чём?

Вера сглотнула. Руки на коленях сжала.

— О вашей квартире.

Анна Петровна вытаращила глаза.

— О моей квартире? Это ещё с чего?

Руки Веры тряслись. Сцепила пальцы, чтоб не видно было.

— Я восемь лет вас обслуживаю. Как сиделка. Только сиделке платят.

Свекровь побагровела. Шея красными пятнами покрылась.

— Да как ты смеешь! Я же твоя свекровь, а не…

— Именно, — перебила Вера. Голос звучал ровнее, чем она себя чувствовала. — Поэтому я честно говорю. Я не святая, Анна Петровна. Устала. Так устала, что даже злость — и та устала. Я терплю не из любви.

— А из чего?

— Из расчёта.

Тишина. Слышно, как часы в коридоре тикают. Как свекровь дышит — тяжело, со свистом.

— Что ты… что ты хочешь сказать? — выдавила Анна Петровна. Платок в руках комкала, рвала на части.

— Вы богатая женщина. Квартира в центре, вклады. Включите меня в завещание. Или я завтра ухожу, а вы нанимайте платную сиделку. Посмотрим, во сколько вам это.

— Ты! Да ты шантажируешь!

— Нет. Условия ставлю. Мне тридцать девять, Анна Петровна. Почти десять лет на вас. Хочу компенсацию.

— А Игорь? Мой сын?

— Игорь вечером придёт, десять минут посидит, уйдёт. Вы это знаете.

Анна Петровна молчала. Смотрела в одну точку. Платок рвала, не замечая даже.

Потом тихо, почти шёпотом:

— Наглая ты.

— Честная, — поправила Вера. — Неделя у вас есть. Подумайте.

Встала. Вышла. В коридоре к стене прислонилась, глаза закрыла. Руки тряслись так, что пришлось в карманы засунуть.

Сказала. Всё. Теперь ждать.

Три дня свекровь молчала. Или четыре? Не разговаривала вообще. Только кивала: да, нет.

Вера кормила, мыла, возила её по квартире. Как обычно. Но внутри всё сжималось от страха: откажет — и что тогда? Восемь лет коту под хвост?

Месячные как раз начались. Боль внизу живота, и ещё эту посуду мыть, и свекровь кормить. Голова раскалывалась.

На четвёртый день — или пятый? неважно — Анна Петровна позвала:

— Вера.

— Да.

— Нотариуса зови.

Выдохнула. Только сейчас поняла — всё это время не дышала нормально.

— Уже позвала. Завтра придёт.

Свекровь усмехнулась, кривой такой усмешкой:

— Уверена была?

— Нет. Надеялась.

Нотариус пришёл на следующий день. Молодой в очках, с портфелем. Анна Петровна продиктовала медленно, каждое слово выговаривая:

— Квартиру на Пушкинской — Вере Алексеевне Ковалёвой. Вклады — сыну Игорю Викторовичу.

Вера расписалась как свидетель. Рука дрожала — подпись вышла кривая.

Нотариус ушёл. Анна Петровна сказала, в стену глядя:

— Думала, ты хоть притворишься, что из жалости.

Вера пожала плечами:

— Зачем? Мы обе взрослые.

Свекровь отвернулась. Больше об этом ни слова.

Той ночью не спала.

Лежала. Думала: завещание можно изменить. В любой момент. Позовёт нотариуса — и перепишет. На Игоря обратно. Или на церковь. Или на кошачий приют какой-нибудь.

И что тогда?

Руки похолодели. В животе скрутило.

Работать дальше. Кормить, мыть, терпеть. Только теперь с этой мыслью: может передумать. Завтра. Послезавтра.

Повернулась на бок. Зажмурилась.

Нет выбора. Терпеть. До конца.

Проснулась утром — а свекровь не дышит.

Прошло… сколько? Полтора года с того разговора? Или больше?

Зашла в комнату — и сразу поняла. Тишина особенная. Мёртвая.

Позвонила Игорю. Руки дрожали, когда номер набирала.

Примчался через час. Красный весь, глаза мокрые. К кровати бросился.

— Мама, мамочка моя.

Рыдал. Целовал её руки, по волосам гладил.

Вера в дверях стояла. Смотрела. Думала: вот сейчас плачет. А где был? Час в неделю. Всего час.

Жалко её стало вдруг. Старую стерву эту — жалко. Лежит, руки сложены, лицо спокойное впервые. Не злится уже.

Похороны быстро. Месяц — и нотариус зачитывает завещание.

Игорь слушает. Белеет. Краснеет. Челюсть ходуном.

— Что это значит?

— Квартира переходит к Вере Алексеевне, вклады — к вам.

— Почему?

Нотариус спокойно так, как будто каждый день такое:

— Воля вашей матери.

Игорь к Вере развернулся. Глаза налиты кровью.

— Ты! Купила её! Купила мать мою своим лицемерием!

Вера посмотрела. Устало. Без злости даже.

— Отработала.

— Что?

— Отработала я. Восемь лет. Подтирала, кормила, мыла. Про Ольгу слушала. Ты раз в неделю приходил. Час. Я круглосуточно.

— Но она же мать! Моя мать!

— А ты сын. Который…

Хотела сказать что-то ещё. Забыла что. Да и неважно уже.

Игорь молчал. Смотрел на неё как на чужую.

Нотариус кашлянул:

— Если вопросов нет.

— Нет, — сказала Вера.

Развод — три месяца. Быстро, тихо. Игорь к сестре съехал. Вера ещё полгода в их квартире, пока свекровину не продала.

Деньги хорошие дали. Положила на счёт. Думала: и что теперь?

Сидела в поликлинике. Ждала очереди. Рядом две женщины разговаривали. Одна — лет пятидесяти, синяки под глазами. Вторая помладше.

— Не могу больше, Лен. Свёкра парализовало два года назад. Муж помогает? Ага, как же. Раз в месяц приедет.

— Сиделку наймите.

— На что? Деньги такие. Да и свёкор чужих не терпит.

Вера слушала.

Сколько таких? Сколько вкалывают бесплатно, надрываются, потом ни с чем остаются?

Достала телефон. Набрала: как открыть агентство сиделок.

Полгода — и агентство открылось. Три комнаты на первом этаже пятиэтажки. Наняла пять женщин. Все за сорок, все с опытом. Все с таким же взглядом — устало-злым.

— Платить буду достойно, — сказала на первой встрече. — Но работать много. И честно.

Кивали. Понимали.

Первый год тяжёлый. Клиентов мало, деньги уходят. Работала по двенадцать часов. Сама ездила, договаривалась, графики составляла.

Сняла студию — двадцать метров, диван, стол, окно во двор.

Романтики никакой. Любви новой никакой. Работа и усталость.

Но пошло потихоньку. Сарафанное радио.

— Девчонки у них нормальные. Не воруют.

Два года — десять человек наняла. Три — второй офис.

Жила скромно. Студию не меняла. Почти не отдыхала.

Родственники Игоря, конечно, говорили.

— Стерва.

— На горе нажилась.

Золовка позвонила, орала в трубку:

— Тебе не стыдно? На матери моей деньги сделала!

Вера спокойно:

— На твоей матери восемь лет каторги сделала. Деньги — на своём труде.

Положила трубку.

Четвёртая годовщина смерти.

Взяла выходной. Купила белые хризантемы — свекровь любила. Поехала на кладбище.

Могила ухоженная. Памятник гранитный. Фотография — Анна Петровна в шестьдесят, ещё здоровая, без злости в глазах.

Положила цветы. Постояла. Ветер холодный, листья шуршат.

Села на лавочку.

— Спасибо, Анна Петровна. За честную сделку. Научили не работать бесплатно.

Посидела. Цветы поправила. Ушла.

По дороге в офис заехала — бумаги накопились.

Шесть лет прошло. Сорок человек работает. Три офиса. А она всё в той же студии. Хотя нет — купила однушку побольше. Чуть светлее. Но всё равно скромную. Деньги в дело шли.

Вечером сидела дома. Чай остыл — забыла про него.

Телефон: сообщение от Марины.

«Вера Алексеевна, спасибо. Это так важно — получать нормальные деньги. Первый раз за пять лет дочке на день рождения подарок нормальный купила».

Перечитала. Улыбнулась.

Допила холодный чай. Легла спать.

Игоря видела раз за эти годы. Случайно. В торговом центре. С какой-то женщиной стоял, молодой.

Прошла мимо. Не заметил он. Или вид сделал.

По ночам, когда не спалось, думала: правильно ли? Может, надо было уйти тогда? Бросить всё, начать заново.

Не ушла. Осталась. Вкалывала. Терпела.

Потребовала своё.

Справедливо?

Не знала.