— Ты в моей квартире ешь мою еду и меня же учишь худеть.
— Не кричи. Ты когда голодная, ты неуправляемая.
Столовая трубного завода кормила сто восемьдесят человек в смену, и Лариса знала про каждого: кто не ест лук, кто просит подливу отдельно, кто уносит хлеб в кармане. Пятнадцать лет между котлами и накладными, и ни одного сорванного обеда.
Дома было проще. Дома был один едок. Зато какой.
— Ларис, а супчик остался? — Гена заглядывал в кастрюлю, не снимая куртки. — Супчик-борщичек.
— Гена, тебе сорок шесть.
— И что?
— Ничего. Просто скажи «борщ».
В поликлинике врач смотрел не на неё, а на тонометр, и цифры ему не понравились.
— Минус десять, — сказал он и подчеркнул что-то в карте. — А лучше пятнадцать.
— К лету успею?
— Вы не к лету. Вы вообще.
Четырнадцать килограммов сверху, давление, одышка на четвёртом этаже. Про красоту не было ни слова. Речь шла о том, чтобы подниматься домой без остановки на площадке.
— Я тебя поддержу, — сказал тогда Гена. — Полностью. Всей душой.
— Спасибо.
— Только имей в виду, я на траву не перейду. Я мужчина, мне нужно мясо.
— Тебя никто и не просит.
Хочу поделиться маленькой находкой: если вы тоже иногда не можете попасть пальцем куда нужно на телефоне, очень выручает простой стилус. Стоит копейки, цепляется на карман или чехол, и нервов экономит прилично.
Поддержка выглядела так: Лариса накладывала себе половину порции, а Гена сидел напротив и следил, чтобы половина не превратилась в целую. Если превращалась, он молча пододвигал её тарелку к себе и доедал.
— Я тебе помогаю, — объяснял он с полным ртом. — Ты потом спасибо скажешь.
По ночам она пекла торты. Заказы шли через Свету из столовой, платили наличными или на отдельную карту, и за сезон набегало прилично — на новый холодильник, на зубы, на то, чтобы не спрашивать.
Квартира на Пушкина досталась ей от бабушки Тамары. Две комнаты, обои с васильками, которые никто не менял с бабушкиных времён, и балкон, куда зимой выставляли банки.
— Хорошая квартирка, — говорил Гена гостям. — Мы её, конечно, ещё доведём до ума.
Мы. Это «мы» она слышала все двенадцать лет и до поры не придиралась.
На день рождения ей подарили кухонные весы. Коробку принесла свекровь, а разворачивал Гена, потому что мать не любила возиться с картоном.
— Электронные, — сказал он гордо. — До грамма.
— Спасибо.
— Полезнейшая вещь, Ларисочка. — Нинель Борисовна сидела очень прямо. — Ты сейчас в каком весе?
— В своём.
— Просто раньше у тебя фигура шла бодрой мажорной темой, а теперь всё ушло в бемоли. Я говорю без обиды.
— Я поняла.
— Мама плохого не скажет, — вставил Гена.
Торт свой она в тот вечер не ела. Ела свекровь — два куска, и оба хвалила так, будто делала одолжение кондитеру районного значения.
В магазине началось другое. Куриная грудка подорожала, и Гена встал у витрины намертво.
— Дорого.
— Гена, это на неделю.
— За такие деньги? Возьми окорочка.
— Мне нельзя окорочка.
— Тебе нельзя, а бюджету можно? — Он положил в корзину палку полукопчёной и пошёл к кассе. — Денежки-то не бесконечные.
— Не говори «денежки».
— Почему?
— Потому что тебе сорок шесть, а не шесть.
Дома она разложила покупки по полкам и вспомнила этот разговор ещё раз. Он помнил до рубля, сколько стоил её творог на прошлой неделе. Сколько стоила зимняя резина, купленная в октябре, он не помнил вообще — «ну, там по-разному вышло».
Бабушка Тамара говорила: мужика корми, но не с руки. С руки — руку откусит. Лариса тогда была маленькая и думала, что это про собак.
Первое ноября вышло тихим. Она вернулась со смены, села с чаем и открыла приложение — посмотреть, хватит ли на кондитерскую витрину, о которой думала с лета.
Тридцать четыре тысячи ушли двадцать восьмого числа.
— Ген.
— А?
— Тут списание.
— А, это я. — Он не отвернулся от телевизора. — На Ахтубу собираемся с мужиками. И спиннинг взял, давно приглядывался.
— Это мои торты. Ты как туда вообще залез?
— Карта в ящике лежит. Пин-код ты мне сама говорила, когда за мукой оптом посылала.
— Я посылала за мукой.
— Ну вот я и взял. По-семейному.
— Ты у меня спросил?
— Я тебе сейчас говорю, — сказал он с той интонацией, будто делал это добровольно и от щедрости.
Она поставила чашку и не стала допивать. Потом пошла ставить тесто: на субботу были заказаны два бисквита.
В воскресенье пришла свекровь. Лариса нажарила котлет — большую сковороду, из хорошего фарша, потому что при Нинели Борисовне экономить было нельзя, свекровь сразу слышала фальшь.
Себе она сделала овощи. Помидоры, огурцы, ложка масла, и всё это стояло на её краю стола отдельно.
— Ой, а Ларисочка у нас на подножном, — заметила свекровь.
— Она худеет, — сказал Гена. — Я её поддерживаю.
— Правильно. Женщина после сорока должна себя вести аккуратно.
— Мам, ещё положить?
— Одну. И не гони, я не на скорость ем.
Разговор шёл про соседей, про подорожавший проезд, про то, что у Гены на работе новый начальник и «полный ноль». Лариса подкладывала, убирала, приносила хлеб.
Котлет осталось две. Она сняла их со сковороды и положила себе — впервые за все эти месяцы.
— Мясушко, — сказал Гена и потянулся вилкой к её тарелке.
— Не говори так.
— Как?
— Тебе сорок шесть лет, Гена.
Он взял обе, аккуратно, чтобы не капнуло на скатерть. Прожевал. Вытер рот и встал.
— Я котлеты доел, а тебе и салата хватит, ты же худеть хотела.
На кухне работал холодильник и больше ничего не работало. Нинель Борисовна отложила вилку и негромко хлопнула в ладоши. Три раза, ровно.
— Мужчина должен есть, — сказала она. — А женщина должна помнить.
— Что помнить?
— Что она женщина.
Лариса посмотрела на свою тарелку, где остались одни огурцы. Потом на мужа, который стоял и заправлял рубашку в брюки, довольный собой.
— Двенадцать лет, — сказала она.
— Что двенадцать лет?
— Двенадцать лет я тебя кормлю в квартире моей бабушки.
— Опять. — Гена закатил глаза. — Мам, слышишь? Опять квартира.
— Порядочные женщины квартирами не тычут, — сказала Нинель Борисовна.
— Ты в моей квартире ешь мою еду и меня же учишь худеть.
— Не кричи. Ты когда голодная, ты неуправляемая.
— Я не кричу.
— Ларисочка, у тебя нервочки. — Гена сел обратно и налил себе компота. — Я же вижу, у тебя нервочки. Это от недоедания.
— Ты меня слышишь вообще?
— Я тебя прекрасно слышу. Ты орёшь.
Свекровь встала, поправила кофту и сказала, что домашние сцены слушать не обучена, потому что всю жизнь имела дело с гармонией. Гена пошёл провожать её до остановки и уже в дверях сказал, что вернётся минут через сорок и чтобы к чаю было что-нибудь.
Дверь закрылась. Лариса убрала со стола, вымыла посуду, поставила сковороду сушиться и села.
Тридцать четыре тысячи. Две котлеты. Хлопок в ладоши.
Она достала телефон и позвонила сестре в Калининград.
— Оль, ты всё зовёшь. Это ещё в силе?
— В силе. Ты серьёзно?
— Пока не знаю. Поживу у тебя, если что, пока при работе комнату не дадут.
— Ларка, у меня комната пустая стоит второй год.
— Я перезвоню.
Гена вернулся через час, поел печенья и лёг смотреть про рыбалку. Скандала не было. Наутро он рассказал матери по телефону, что вчера поставил жену на место и что она всё поняла, потому что притихла.
Лариса стала очень тихой. Заказы она теперь брала только наличными и складывала в жестянку из-под чая, за банками с гречкой.
В декабре Света привезла ей объявление: кондитерский цех санатория под Светлогорском искал человека на пирожные, с жильём.
— Возьмут? — спросила Лариса.
— С твоим стажем возьмут и спасибо скажут. Ты чего надумала-то?
— Уехать.
— А квартира? Пустая будет стоять?
— Жильцов пущу. Возьмёшься присмотреть? Показать, ключи отдать.
— Возьмусь. Деньги мне куда?
— Мне переведёшь, — сказала Лариса. — И, Свет. Пока никому.
В феврале она поговорила по видео с заведующей цехом, и ту устроило всё, вплоть до того, что Лариса не пьёт и не курит. Выйти просили с апреля.
Гена ничего не заметил. Заметил только, что жена перестала спорить и стала лучше готовить, и один раз даже сказал, что семья вошла в русло.
— Ларисочка, ты похорошела, — сообщил он в марте. — Худеешь?
— Да.
— Килограммчиков сколько?
— Не говори «килограммчиков».
— Тебе не угодишь.
Двадцать девятого марта она собрала два чемодана и сумку с инструментом — насадки, кольца, термометр. Всё бабушкино, что не влезло, отнесла Свете.
Записку положила на стол, придавив кухонными весами.
«Гена. Я уезжаю и не вернусь. Квартира бабушкина, ты в ней не хозяин. До первого июня освободи, ключи оставь Свете. „Гранта“ твоя, кредит ты платил, я на неё не претендую. Деньги за спиннинг мне не нужны. Ешь на здоровье».
Гена ушёл в половине восьмого, у него была отгрузка на складе. Такси она вызвала на девять.
На площадке пахло чужими блинами, и лифт, как всегда, стоял на девятом.
Гена месяц уверял мать, что жена нагуляется и приползёт, а в мае перевёз к ней на Логинова две сумки и спиннинг. Ключи он оставил Свете, и с июня в квартире живёт семья с ребёнком, а деньги за наём Света переводит первого числа. Осенью кто-то из заводских видел Ларису в Светлогорске: белый китель, витрина, поднос с эклерами. Говорят, похудела на девятнадцать килограммов, ходит на работу пешком через сосны и здоровается со всеми первая.
– Инна, я не понимаю твоих претензий, – сказал Максим