— Ты за пятнадцать лет заработал ровно на этот стол и на эти шторы, Витя. Всё остальное — я.
— Стол я и правда сделал сам. И шторы повесил. А вот тебя, выходит, не заработал.
Только начиналось всё гораздо тише, и стола этого тогда ещё не было.
Поженились в апреле десятого года, а в мае Виктор притащил в её съёмную однушку ящик с инструментом и за два вечера переклеил обои.
— Ты руками всё умеешь? — спросила Алла.
— Руками умею. Языком хуже.
— Языком я за нас двоих, не переживай.
Через месяц он перевёз к ней станок для заточки и поставил его на балконе.
— Витя, это что?
— Это хлеб.
— Это железка на моём балконе.
— Балкон крепкий, я смотрел.
В тринадцатом продали квартиру его матери в Щёкино за два миллиона сто. Свои семьсот Виктор добавил из накопленного, и вышла двушка на Кутузова, шестьдесят два метра, третий этаж.
— Оформим на меня, — сказала Алла в банке. — У тебя кредит на этот твой станок висит, мало ли что.
— Оформляй.
— Вот так сразу?
— А чего сложного. Ключи всё равно одни.
Кредит он закрыл через полтора года и никому об этом не сказал.
Из цеха он ушёл в колледж в четырнадцатом. Оклад мастера производственного обучения — тридцать четыре тысячи, зато три свободных дня в неделю. Дни уходили на пароконвектоматы, тестомесы и печи для кофеен, по городу и по области.
— Тридцать четыре, — повторила Алла, когда узнала. — Витенька, я одной премией больше беру.
— Куй железо, не отходя от кассы.
— Опять кино своё цитируешь.
— Кино дешевле психолога.
Про заказы он не рассказывал. Сначала потому, что боялся спугнуть, потом потому, что никто не спрашивал.
На юбилее её матери в пятнадцатом собралось человек двадцать. Тесть разливал, тёща вносила заливное, и разговор дошёл до того, кто в семье как устроился.
— Аллочка у нас в мебельном старший менеджер, — сказала тёща.
— Старший, старший, — кивнула Алла. — Я так скажу: я тащу, а Витя у нас по призванию. Учит мальчиков крутить гайки за тридцать четыре тысячи и носит сумочку с журналами.
За столом посмеялись. Виктор доел заливное и попросил соль.
— Обиделся? — спросила Алла в машине.
— Соль передали, и всё нормально.
— Витя, ну это же шутка была.
— Ага.
С того вечера шутка стала постоянной. Её повторяли на днях рождения, на крестинах, на майских шашлыках.
Регина, двоюродная сестра Аллы, повторяла её чаще всех.
— Витюш, а ты премию в этом году получил или как всегда? — спрашивала она с порога, чтобы задать тон.
— Как всегда.
— Ой, а мне бы шкаф до среды перекинуть. Фургончик твой свободен?
— Надо, Федя, надо, — сказал Виктор. — Кино такое было.
— Ты про меня-то не забудь, Федя, — сказала Регина. — В среду в десять.
Фургон, «Ларгус» шестнадцатого года, был свободен всегда. Шкаф, потом холодильник её мужу, потом плитка, потом окна на даче у её начальницы.
— Она тебе хоть спасибо сказала? — спросил Виктор в машине.
— Регина? Она мне сестра, — ответила Алла. — Ты всё равно ничем не занят по четвергам.
— По четвергам я занят.
— Ну да, духовки твои.
На майских у Регины на даче Алла рассказывала про сумочку с журналами уже с подробностями.
— Он у меня в колледже отдыхает, — говорила она. — Приходит, чай пьёт, мальчиков строит.
— Аллочка, ты его не жалей, мужику полезно, — говорила Регина.
— Я и не жалею.
— Витюш, а ты бы шашлык переворачивал, что ли.
— Я не волшебник, я только учусь, — сказал Виктор и перевернул шашлык.
Дальше про него забывали до конца вечера, и это его устраивало.
Дом бабушки в Осаново и гаражный бокс в «Восходе» перешли к нему после отца. В Осаново он ездил один, раз в месяц, менять венец и подпирать крыльцо.
— Позорище, а не дом, — сказала Алла, когда приехала туда первый и последний раз.
— Сойдёт для сельской местности.
— Витя, я серьёзно. Его продать надо и хоть кухню нормальную поставить.
— Кухню я тебе и так поставил.
— Кухню он поставил, — сказала Алла в телефон Регине. — Гордится.
В девятнадцатом появился Тимур из соседнего подъезда, хозяин двух кофеен. Через Тимура пошли пекарни, потом столовая при заводе, потом кондитерская на Красноармейском. В хороший месяц выходило двести с лишним, и деньги ложились на счёт в другом банке, о котором Алла не знала, потому что ни разу не спросила.
— Ты чего такой довольный? — спросила она однажды в июне.
— Термопару поменял.
— Господи, Витя.
Деньги в дом он давал наличными, по субботам, и никогда не называл сумму вслух.
— Витя, тут за окна надо сорок восемь.
— В коробке возьми.
— В какой коробке?
— В верхнем ящике, под ключами.
— Откуда у тебя сорок восемь с твоей зарплатой?
— Занял.
— У кого?
— У хорошего человека.
Про хорошего человека Алла больше не спрашивала ни разу.
Пятнадцать лет брака отмечали в конце апреля, дома, девять человек за столом. Регина с мужем, соседи с четвёртого, Тимур с женой и Ксения, дочь Аллы от первого брака, которую Виктор знал с её семи лет.
— Тостуемый пьёт до дна, — объявил Виктор, разливая по третьему кругу.
— Он у нас киноман, — сказала Алла. — Всё остальное не выучил, а это выучил.
— Мам, — сказала Ксения.
— А что, я неправду говорю? Пятнадцать лет, Ксюш. Пятнадцать лет я эту семью на себе.
— А подарок какой? — спросила Регина. — Витюш, ты жене что подарил?
— Серьги.
— Покажи, Аллочка.
— Да он в ларьке взял, наверное, — сказала Алла и не полезла в шкатулку.
— В ювелирном на Октябрьской, — сказал Виктор. — В четверг.
— Ой, ну ювелирный ювелирному рознь.
— Виктор Павлович, можно я скажу? — Тимур поднялся с бокалом.
— Скажи.
— В девятнадцатом, в ночь с субботы на воскресенье, у меня встали обе печи. Сразу обе. Заготовка на двести круассанов, открытие в семь утра.
— Помню, — сказал Виктор.
— Он приехал в три ночи. В половине пятого печи работали. Я в то утро не потерял ни одного гостя.
— Полчаса дорога, час работы, — сказал Виктор. — Термопара и уплотнитель.
— Я его как-то в четыре утра в подъезде встретил, — сказал сосед с четвёртого. — С ящиком.
— И что? — спросила Алла.
— Да ничего. Думал, к вам мастера вызывали.
— Такие люди дорого стоят, — сказал Тимур. — Я плачу дорого и не торгуюсь.
Регина отложила вилку.
— Дорого — это сколько? — спросила она.
— Регина, — сказала Алла.
— Ой, а что я такого спросила.
— Мой муж чинит духовки за копейки и радуется, — сказала Алла. — Пятнадцать лет радуется, я привыкла.
— Духовки, — сказал Тимур. — Ну пусть духовки.
— Тимур, вы его не защищайте. Вы у себя в кофейнях человек, а он мастер в колледже. Тридцать четыре тысячи. Я эту цифру наизусть знаю.
— Мам, хватит, — сказала Ксения.
— Аллочка, а он вообще сколько в дом приносит? — спросила Регина.
— Сколько надо, столько и приношу, — сказал Виктор.
— Закрой рот, пока я добрая! — выкрикнула Алла.
Никто не притронулся к торту. Сосед с четвёртого стал очень внимательно смотреть в телефон, а жена Тимура положила руку мужу на рукав.
— Мам, ты чего, — сказала Ксения.
— А ничего. Пусть привыкает, он привык.
— Алла Игоревна, это вы зря, — сказал Тимур.
— Я у себя дома, Тимур.
— Ты за пятнадцать лет заработал ровно на этот стол и на эти шторы, Витя, — сказала Алла уже тише. — Всё остальное — я.
— Стол я и правда сделал сам. И шторы повесил. А вот тебя, выходит, не заработал.
— Чай кому? — спросил он и встал за чайником.
— Мне, — сказала Ксения.
Он налил чай, поставил перед дочерью, сел и доел свой кусок торта. Потом собрал тарелки со своей половины стола и понёс на кухню.
Тимур пришёл туда через минуту.
— Виктор Павлович.
— Вода горячая, вы к раковине не подходите, забрызгает.
— Я не про раковину.
— А я про раковину.
— Хорошо, — сказал Тимур. — В Калининграде у моего товарища кондитерская, четыре линии. Он третий год ищет своего человека на оборудование. Я вам это уже говорил в марте.
— Говорили.
— Я повторю осенью.
— Осенью не надо.
— То есть?
— Телефон дайте сейчас.
Тимур вытер руки о полотенце и продиктовал номер. Виктор записал его на обороте чека из кармана и убрал чек в бумажник.
— Товарищ ваш меня возьмёт без разговоров? — спросил Виктор.
— Он вас возьмёт после первой печи.
— Тогда пусть посмотрит, как работаю, и сам решит.
Гости ушли в половине двенадцатого. Алла собрала бокалы, включила воду и заговорила про Регину, которая опять полезла со своими вопросами.
— Витя, ну ты же понимаешь, что я не всерьёз.
— Понимаю.
— Обиделся?
— Посуду я домыл.
— Вот и умница.
Утром она уехала на работу, а он позвонил в Калининград из гаража. Разговор занял восемь минут.
Шесть недель шли по списку. Заказы Виктор закрыл все, до последнего: столовую при заводе, две пекарни, кондитерскую на Красноармейском.
Дом в Осаново взял фермер из соседней деревни за девятьсот, бокс в «Восходе» ушёл за четыреста двадцать сыну покойного соседа по гаражу. Инструмент он свозил в подсобку второй кофейни, по два ящика за раз.
— Ты гараж, что ли, продал? — спросила Алла в конце мая.
— Продал.
— Сколько дали?
— Немного.
— Витя, у нас плитка в кухне у порога шатается.
— Подклею.
— Вот и подклей, раз ты теперь без гаража.
Плитку он подклеил в тот же вечер.
— Пап, ты чего худой такой? — спросила Ксения по телефону.
— Работы много.
— Мама говорит, ты отмякаешь.
— Ага.
— Пап.
— Всё нормально, Ксюш. Я тебе сам наберу, ты только маме потом не сразу говори.
Третьего июня он снял в банкомате шестьдесят тысяч и положил в конверт. Ещё раз проверил фургон: масло, давление в колёсах, крепление стеллажа.
Ящики из подсобки он забрал в среду вечером, в два приёма.
Уехал в четверг, в девять утра, когда Алла была в салоне и звонила ему про доставку дивана клиенту.
— Витя, ты где? Мне к двум надо человека выручить.
— Я занят.
— Ты всегда занят, когда мне надо.
— Сегодня — да, — сказал Виктор и положил трубку.
Вечером Алла открыла квартиру своим ключом и увидела на столе второй, его. Рядом лежал конверт с шестьюдесятью тысячами и записка в одну строку: коммуналка до Нового года.
— Регин, он ключи оставил, — сказала она в телефон. — Дуется. Придёт через три дня, я его знаю.
Через три дня он не пришёл.
Кухня, полки, плитка в санузле, стол и шторы остались на месте. Из шкафа он не забрал даже костюм, а взял два ящика и куртку.
Ксения приезжала по субботам, привозила продукты и про отца не заговаривала.
Регина заходила каждый вечер, потом раз в неделю, потом перестала.
Через год она стояла за стойкой у себя в салоне и слушала, как клиентка рассказывает мастеру про поездку к дочери в Калининград, про большую кондитерскую у вокзала и про мастера, который там всё держит.
— Гнездилов? — спросила Регина.
— Вроде Гнездилов. Седой, спокойный. Его там все по отцу зовут, Павлович да Павлович.
Регина вышла на крыльцо с телефоном в руке, постояла и убрала его в сумку.
Из квартиры выпишу