— Этот шкаф мы в коридор вынесем, а сюда я свою стенку поставлю. Из старой квартиры. Хорошая стенка, полированная.
Татьяна остановилась в дверях гостиной с пакетами из «Ленты». Свекровь стояла посреди комнаты, прикидывала рулеткой стену под окном.
— Какую стенку, Зинаида Петровна?
— Мою. Я ж теперь тут. Чего ей на старой квартире пылиться.
Лента рулетки звонко смоталась обратно. Зинаида Петровна записала цифры на обороте квитанции, послюнив карандаш.
Татьяна поставила пакеты на пол. Прошла на кухню. Там, на её новом столе, уже стояла чужая сахарница — пузатая, с отбитой ручкой, явно привезённая из Тольятти вместе с хозяйкой.
Трёшку они с Сергеем купили в феврале. На Московском шоссе, восьмой этаж, семьдесят восемь метров, кирпич. Десять лет копили, четыре года выплачивали, последний платёж прошёл в декабре. Татьяна помнила сумму до рубля — она же бухгалтер, у неё всё в табличке. Пять миллионов восемьсот из общих, остальное — ипотека на двоих.
И вот в эту квартиру три дня назад приехала «погостить» свекровь. С двумя чемоданами и коробкой кухонной утвари.
— Тань, ты чего пакеты в коридоре бросила? — Зинаида Петровна вплыла на кухню. — И смотрю, опять полуфабрикаты набрала. Я Серёженьку так не кормила. Он у меня на домашнем рос.
— Серёжа взрослый. Сам решает, что есть.
— Ну-ну. — Свекровь открыла верхний шкафчик, заглянула, переставила банку с кофе на другую полку. — Тут вот специи неудобно стоят. Я переставлю по-своему, мне виднее, я сорок лет у плиты.
Татьяна молча достала банку с кофе и вернула на место.
Зинаида Петровна сделала вид, что не заметила.
Вечером пришёл Сергей. Скинул ботинки в прихожей, потянул носом запах — мать жарила котлеты на его, Татьянином, масле.
— О, мам, ты тут хозяйничаешь уже? — обрадовался он. — Видишь, Тань, как хорошо. Мама порядок наведёт, она это умеет.
— Сергей, нам поговорить надо.
— Потом, Тань, я голодный как волк.
Зинаида Петровна выставила тарелку перед сыном, погладила его по затылку.
— Ешь, Сёмочка. Тощий совсем стал. Видать, не докармливают.
Татьяна положила вилку рядом со своей тарелкой. Тихо. «Сёмочка». Сорокатрёхлетнему мужику.
Она доела молча. Помыла свою тарелку. Свекровь, не оборачиваясь от плиты, бросила:
— Посуду за Серёжей оставь, я сама. Ты неправильно споласкиваешь, жир остаётся.
— Хорошо.
За три дня Татьяна сказала «хорошо» уже раз двадцать. Это слово ничего не стоило и экономило силы.
Ночью она лежала и слушала, как за стеной свекровь двигает что-то тяжёлое. Утром выяснилось — комод. Тот, что они с Сергеем выбирали полгода, ездили в три магазина. Теперь он стоял поперёк прихожей, перегораживая проход.
— Зачем вы комод передвинули?
— А чего он там у стены без дела. Я тут полочку повешу для своих кремов. И вообще, — Зинаида Петровна уперла руки в бока, оглядела прихожую хозяйским взглядом, — мы тут много чего переставим по-своему. Ремонт у вас не закончен, я вижу. Без женского глаза жили, без матери. Ничего, теперь налажу.
«Без матери». У Татьяны была мать. Жила в Кинеле, звонила по воскресеньям, ни разу не приехала переставлять чужие комоды.
Татьяна задвинула комод обратно. Молча. Спина потом ныла два дня, но это были её комод, её спина и её прихожая.
Шли дни. Свекровь окапывалась.
Она перестирала шторы в гостиной, потому что «пыльные», и повесила вместо них свои, привезённые, — жёлтые в розочку. Она выкинула из холодильника Татьянин греческий йогурт, заявив, что «это химия, я Серёже ряженку купила». Она переставила книги на полке по высоте, и теперь Татьяна не могла найти ни одной.
Каждый вечер Сергей приходил, ел мамины котлеты и говорил одно и то же:
— Ну чего ты, Тань. Мать же помочь хочет. Потерпи, она ж не навсегда.
— А насколько?
— Ну… погостит и поедет.
«Погостит». Чемоданы свекрови были разобраны в первый же день. Вещи разложены по полкам — Татьянины при этом сдвинуты в угол. На зеркале в ванной появилась чужая зубная щётка в чужом стакане. На «погостить» так не раскладываются.
В пятницу к ним заехала Людмила — сестра Сергея, золовка. Привезла матери какие-то лекарства из Тольятти. Села на кухне, оглядела квартиру цепким взглядом оценщика.
— А ничего так живёте. Просторно. — Она провела пальцем по подоконнику, посмотрела на палец. — Мам, тебе тут хорошо?
— Да привыкаю помаленьку, — вздохнула Зинаида Петровна. — Хозяйка-то у нас не больно радушная. Но ничего. Я своё место знаю.
— Своё место, — повторила Татьяна.
— А что? — Людмила развернулась к ней всем корпусом. — Мать имеет право у сына пожить. Это и его квартира, между прочим. Половина-то его.
— Половина моя тоже.
— Ну так и мамина половина, считай, в Серёжиной. Родная кровь. — Людмила усмехнулась, переглянулась с матерью. — Тань, ты не жмись. Семья должна друг за дружку держаться.
Татьяна встала, налила себе воды. Спокойно.
— Держаться — это хорошо. Только за чей счёт держаться будем?
— Ой, началось, — закатила глаза золовка. — Деньги считать. Сразу видно — бухгалтер.
В кухне повисла пауза. Зинаида Петровна разлила чай, пододвинула дочери варенье.
— Ты, Люда, не заводись. Я сама всё устрою. — И, понизив голос, будто Татьяны не было в комнате: — Я тут подумала, надо мне прописаться. На всякий случай. Мало ли что. В моём возрасте без прописки никак — ни к врачу толком, ни пенсию перевести.
— Правильно, мам, — кивнула Людмила. — Пропишись. Так оно надёжнее.
Татьяна поставила стакан на стол. Тихо.
— Прописаться?
— Ну а что такого? — Свекровь невинно поморгала. — Я ж в семье. Серёжа разрешит, он сын хороший.
— Прописка в этой квартире, — сказала Татьяна ровно, — оформляется с согласия обоих собственников. Квартира куплена в браке. Я — второй собственник. Без моей подписи никого тут не пропишут.
Зинаида Петровна поджала губы.
— Ну, это мы ещё с Серёженькой обсудим. Без тебя.
— Обсуждайте. Подпись всё равно моя.
Людмила фыркнула и засобиралась. У двери, натягивая туфли, бросила матери — негромко, но Татьяна стояла рядом:
— Мам, ты не тяни. Пропишешься — тогда и доля будет, если что. По справедливости же. Сергей один не вечный.
Дверь за золовкой закрылась.
Татьяна осталась стоять в прихожей. Вот оно. Не «погостить». Не «помочь с порядком». Доля. «Если что». «По справедливости».
Она прошла на кухню. Свекровь домывала чашки — те самые, которые Татьяна, по её словам, неправильно споласкивала.
— Зинаида Петровна. А зачем вам доля в нашей квартире?
Свекровь вздрогнула, чашка стукнула о дно раковины.
— Чего? Какая доля? Это Людка болтает, не слушай ты её.
— Я слышала. Вы тоже слышали.
— Ничего я не слышала. — Свекровь отвернулась к крану. — Прописка — это ж от старости защита. Что ты выдумываешь.
Татьяна не ответила. Она достала телефон, открыла приложение банка, нашла нужный платёж. Декабрь, последний взнос по ипотеке. Сумма, дата, назначение. Развернула экран к свекрови. Просто положила телефон на стол экраном вверх. Молча.
Зинаида Петровна покосилась, но читать не стала. Закрутила кран.
В воскресенье на новоселье съехались. Так уж вышло, что переезд отмечали с задержкой — сначала ремонт доделывали, потом всё некогда. Назначили на это воскресенье. Пришли Татьянина сестра с мужем, пришёл Серёжин дядя по матери — Аркадий Степанович, грузный, молчаливый, бывший прораб. Пришла, конечно, Людмила. Стол накрыли в гостиной — той самой, где свекровь собиралась ставить полированную стенку.
Зинаида Петровна сидела во главе. По-хозяйски. Раскладывала гостям салат своей ложкой, командовала, кому куда сесть.
— Аркаша, ты сюда садись, к окну. Тань, ты бы холодец подала, чего он на кухне киснет.
Татьяна подала холодец.
К середине вечера свекровь раскраснелась, осмелела. Постучала вилкой по бокалу.
— Ну, я что скажу. Хорошо, что Серёжа наконец на ноги встал, квартиру справил. Я ж его одна поднимала, ночей не спала. И теперь, — она обвела стол рукой, — теперь и мне есть где голову приклонить. Я тут, считай, насовсем. Своя комната будет, всё чин чином. И записана буду, как положено.
— Мам, — Людмила подняла бокал, — за то, чтоб по справедливости всё. Чтоб твоя доля закреплена была, не на словах.
И тут Аркадий Степанович, который весь вечер молча ел и подкладывал себе грибы, поднял голову.
— Какая доля, Зин? Это ж Танина квартира наполовину. Ты ж сама мне на той неделе по телефону говорила — мол, пропишусь, а там через суд долю выбью, Серёга-то слабохарактерный, подмахнёт что попросишь.
За столом стало тихо.
Зинаида Петровна побелела.
— Аркаша, ты чего мелешь…
— Так ты ж сама. — Дядя пожал плечами, подцепил гриб. — Я ещё сказал — нехорошо это, чужое-то. А ты — «какое чужое, кровь родная, мне положено».
Татьянина сестра застыла с вилкой. Муж её кашлянул в кулак. Сергей смотрел на мать, и лицо у него медленно вытягивалось.
— Мам. Это… это правда?
Зинаида Петровна открыла рот. Закрыла.
Татьяна не торопилась. Она встала, прошла в спальню, вернулась с тонкой пластиковой папкой. Положила на стол перед свекровью. Не папку с компроматом — один лист. Выписка из ЕГРН. Два собственника. Татьяна и Сергей. Поровну.
— Вот квартира, Зинаида Петровна. На двоих. Прописать вас можно только с моего согласия. Согласия я не дам. А доля… — Татьяна посмотрела на Людмилу, потом на свекровь. — Доля «если что» — это вы про что? Серёжа живой сидит, рядом. Это вы при всех его уже хоронить начали, чтоб метры поделить?
Сергей отодвинул тарелку.
Зинаида Петровна нашла наконец голос. И голос этот был уже не кроткий, не материнский, а злой, визгливый:
— Да что вы все на меня! Я мать! Я жизнь положила! А мне теперь и угла не дадут на старости! Змея ты, Татьяна, как есть змея, окрутила сына и квартиру под себя гребёшь!
— Угол у вас есть, — сказала Татьяна. — В Тольятти. Двухкомнатная. Ваша собственная. Я выписку и на неё могу заказать, если запамятовали.
Свекровь хватала ртом воздух. Рука её дёрнулась к бокалу, задела — компот плеснул на жёлтую в розочку скатерть, которую она сама же сюда и привезла.
Аркадий Степанович спокойно отодвинул свою рюмку на середину стола. Встал.
— Я, пожалуй, поеду. Спасибо за стол, Таня. Хорошо у вас. — На свекровь он не посмотрел.
Людмила подхватилась за ним, бормоча про детей, которых надо забрать. Ещё час назад «доля по справедливости», теперь — «мам, ну я тебе говорила, не лезь».
Зинаида Петровна осталась сидеть. Одна, во главе стола, который пять минут назад был её троном.
Сергей весь вечер так и не сказал матери ни слова в защиту. Это, пожалуй, было первое, что он сделал правильно за три дня.
К ночи свекровь «вспомнила», что у неё в Тольятти цветы не политы и кошка некормленая у соседки. Засобиралась резко, нервно, кидала вещи в чемоданы — те самые, что разбирала так основательно. Сергей вызвал ей такси.
— Мам, давай хоть до автовокзала довезу.
— Не надо мне твоих одолжений! — Она сдёрнула с зеркала свою зубную щётку, сунула в карман. — Сами тут… без матери… попомните ещё.
Дверь хлопнула.
Прошло две недели.
Зинаида Петровна не звонила. Аркадий Степанович, заехавший вернуть забытую на новоселье барсетку, передал через Сергея: мать сидит в Тольятти, всем соседкам по подъезду рассказывает, как невестка-стерва выжила её из родного сыновьего дома. Про долю, понятно, ни слова.
Людмила прислала Сергею сообщение — короткое, деловое: «Зря вы так с мамой. Она старенькая». Сергей не ответил. Кажется, впервые в жизни не побежал гасить материнский пожар.
Татьянина сестра потом по телефону сказала только: «Танюш, ну и спектакль был. Дядька-то ваш — золото». Аркадия Степановича на следующий семейный сбор позвали уже как своего.
Сам Сергей ходил пару дней пришибленный. Молчал. На третий вечер пришёл с работы, сел на кухне и сказал в стол:
— Я не знал, Тань. Про долю не знал.
— Знаю, что не знал.
Больше об этом не говорили.
А Татьяна в субботу с утра сняла с окон жёлтые в розочку шторы, свернула, убрала в большой пакет. Повесила обратно свои. Комод задвинула к стене, ровно, по разметке. Кофе вернула на верхнюю полку, греческий йогурт — в холодильник.
Сахарницу с отбитой ручкой положила в тот же пакет, к шторам. Заклеила скотчем. На всякий.
— Мариночка, мы с Игорем решили, что тебе лучше пожить у родителей, — свекровь протянула мне ключи от квартиры