— Кирюшу на праздники к своим в Кольцово отправь, — сказала Галина Борисовна вместо «здравствуй». — Я тридцатого приеду, девятого уеду. Чего вам в двушке вчетвером толкаться.
Инна только вошла в квартиру с пакетом из «Ленты» и разувалась, наступая одной ногой на пятку другой. Телефон она прижимала плечом к уху.
— Мам, подожди. Кого куда отправить? Какое тридцатое?
— Обыкновенное, декабря. Я на работе отпуск взяла, ещё в октябре подгадала, пока девчонки не расхватали. Тимоше вчера по видео сказала, он так обрадовался. Спрашивает: «Баба, а ты со мной мультики до ночи будешь смотреть?» Буду, говорю, куда ж я денусь.
— Мама, ты меня даже не спросила.
— А что тебя спрашивать, ты мне дочь или кто? Кирюша у своих отдохнёт, Нина его, поди, с лета не видела. А мы с тобой на диване поместимся, как раньше. Помнишь, ты маленькая всё ко мне под бок лезла?
Инна поставила пакет на пол. Из него выкатился мандарин и ушёл под обувную полку.
— Нет, мама, — сказала она. — Так не получится.
На том конце стало так тихо, что Инна отняла телефон от уха и проверила, не сбросился ли звонок.
— Что значит «не получится»?
— Это значит, что Новый год мы встречаем втроём. Кирилл никуда не поедет. Приезжай второго, посидим, Тимофею подарок отдашь. Если хочешь, оставайся на ночь.
— Спасибо, доченька, разрешила. Записала меня, как в гостиницу. Я этих заселений за свою жизнь столько оформила, что порядок знаю: заезд в два, выезд в двенадцать, полотенца с собой не брать. Только я, Инна, не гостья.
— Никто не говорит, что ты гостья.
— Ты говоришь. Вот прямо сейчас и говоришь. А год назад по-другому говорила. Ты сама сказала: это и мой дом. Я запомнила.
И отключилась, не дав ответить.
Кирилл вышел из кухни с лопаткой в руке. Громкая связь ему не понадобилась: тёща всю жизнь проработала администратором в бердской гостинице и разговаривала так, чтобы её слышали в конце коридора.
— Мне собираться? — спросил он.
— Куда?
— В Кольцово. Меня же отправили.
— Кирилл, хоть ты не начинай.
— Я не начинаю, я уточняю. Сколько футболок брать: на два дня или на десять.
Инна присела и нашарила под полкой мандарин.
— Я ей сказала «нет». Ты слышал?
— Слышал. Я с тобой девять лет и в первый раз такое слышу.
— Она всё равно приедет.
— Приедет. У неё ключи.
Инна села на пуфик. Про ключи она старалась не вспоминать с прошлой зимы.
— Это я виновата. С тем днём, когда она на лестнице сидела.
— Она сама сидела. Мы у моих были, телефоны в куртках остались. Позвонила бы с утра, мы бы сказали, что нас нет.
— Кирилл, она два часа просидела на ступеньках между этажами, на собственной сумке. Ей пятьдесят восемь было. Я как увидела, мне так стыдно стало, что до сих пор помню.
— Я тоже помню. Я ей сказал, что надо звонить заранее, она ответила, что её в родной семье под дверью держат, и вы потом обе в ванной ревели.
— И я ей отдала запасные ключи. И сказала: приезжай когда хочешь, это и твой дом.
— Ключи ладно, — сказал Кирилл. — Про дом-то зачем было.
— Я думала, так просто говорят. Чтобы человек успокоился.
— Твоя мама так не говорит. Она так записывает.
Он ушёл обратно к котлетам, а Инна ещё посидела в прихожей с мандарином в руке.
Двадцать девятого мать не позвонила. Инна весь день на работе ждала звонка и злилась на себя за это ожидание.
Перед праздниками в отделе закупок у неё всегда начинался пожар. Поставщик сухих кормов из Барнаула сорвал отгрузку на сорок магазинов сети и обещал всё привезти «сразу после каникул». Инна полчаса спокойно объясняла ему по телефону, что «после каникул» её не устраивает, что у них договор и что пункт про штраф он подписывал сам. К обеду поставщик нашёл машину.
— Ну ты даёшь, — сказала Света, которая сидела напротив и отвечала за наполнители для лотков. — Я бы на него уже наорала.
— Зачем орать. Надо один раз сказать «нет» и потом его не отменять.
— Это ты сейчас про корм или про что?
— Про корм, Свет.
Сказала и сама удивилась, как легко это звучит, когда речь идёт о кошачьих консервах.
Вечером она забрала Тимофея из садика. Он держал её за палец и рассказывал, как Дед Мороз на утреннике перепутал Вову с Ваней и выдал им не те подарки, а потом все менялись. У подъезда Тимофей вдруг спросил:
— А баба Галя уже едет?
— Нет, зайка. Баба Галя приедет второго.
— Тридцатого, — поправил Тимофей. Он всегда поправлял взрослых, если те путали. — Она будет жить у нас все каникулы. А папа поедет к бабе Нине, потому что у нас тесно.
Инна остановилась посреди двора.
— Кто тебе это сказал?
— Баба Галя. По видео. Она сказала, что ты разрешишь.
— Папа никуда не поедет. Новый год мы встречаем вместе: ты, я и папа.
— А баба Галя?
Инна не знала, что ему сказать. Тимофею хотелось, чтобы были все сразу: и папа, и бабушка, и мультики до ночи.
— Баба Галя приедет к нам на праздник, — сказала она наконец. — На один день.
— Нет, она к нам жить. Она сама сказала, — объяснил Тимофей и первым пошёл к подъезду, потому что код домофона знал наизусть и очень этим гордился.
Тридцатого, в половине двенадцатого, в замке повернулся ключ.
Инна взяла на этот день отгул, а Кирилл с утра уехал на вызов: в Калининском районе в старой девятиэтажке застрял лифт с двумя пенсионерками и таксой, и перед праздниками механиков рвали на части. Инна с Тимофеем вырезали из бумаги снежинки и клеили их на дверцу шкафа, когда в прихожей стукнул о порог чемодан.
Галина Борисовна вкатила его, поставила у стены и стала разуваться.
— Здравствуй, — сказала она тем голосом, каким здороваются в паспортном столе. — Ты не переживай, я ненадолго. До девятого.
— Мама, я же тебе сказала.
— Сказала. Я слышала. Тимоша, иди к бабушке.
Тимофей уже висел у неё на шее с ножницами в руке. Галина Борисовна сначала отобрала у него ножницы, а потом обняла.
— Мне куда вещи можно положить? — спросила она, не выпуская внука. — Или тоже разрешения спрашивать? Ты скажи, я теперь буду спрашивать. Где руки помыть, где присесть. Я привыкну.
— Мам, перестань, пожалуйста.
— Я не начинала.
Инна смотрела на чемодан и понимала, что не выставит за дверь собственную мать, которая тащила его из Бердска на электричке, а потом ещё через метро. Мать это тоже понимала, иначе бы не поехала.
— Проходи, — сказала Инна. — Руки мой где хочешь.
Галина Борисовна закатила чемодан в большую комнату, открыла его и первым делом достала комплект постельного белья в магазинной упаковке, сиреневый, двуспальный.
— Это я своё привезла, чтобы тебе лишний раз не стирать. Я знаю, во что стирка обходится, у нас в гостинице на прачечную половина выручки уходит.
Инна прочитала на упаковке «двуспальный» и промолчала. Мать собиралась спать с ней на диване, а значит, Кирилла в её планах здесь уже не было.
К обеду кухня стала чужой. Сковородки переехали на нижнюю полку, «потому что так удобнее», а Тимофею вместо макарон с сыром досталась паровая котлета, каких он в жизни не ел.
— Бледный он у тебя, — сказала Галина Борисовна, глядя, как внук ковыряет котлету вилкой. — Я тебя одна растила, у меня ты бледной не ходила.
— Он всегда такой, мам. И паровые котлеты он не любит.
— Все дети не любят. А едят.
Тимофей отодвинул тарелку. Бабушка пододвинула её обратно. Он отодвинул снова, и тогда Инна молча переложила котлету к себе и съела.
— Балуешь, — сказала Галина Борисовна.
Кирилл вернулся в четыре. В прихожей он увидел чемодан, постоял над ним и разулся.
— Здравствуйте, Галина Борисовна.
— О, Кирилл, — удивилась мать, выглянув из кухни. — А ты ещё здесь? Я думала, ты уже у своих.
— Я здесь живу.
Больше он ничего не сказал и ушёл в комнату. Через полчаса Инна заглянула туда и увидела, что он складывает в спортивную сумку бритву и футболки.
— Ты что делаешь?
— К своим съезжу. На пару дней. Вы тут без меня разберётесь.
— Кирилл, не надо.
— Инн, я не обижаюсь, честно. Мне просто некуда себя деть. На кухне твоя мама, у Тимофея твоя мама, а через час и тут будет твоя мама. В ванной я жить не стану.
Инне стало так стыдно, что она не могла на него смотреть. Тёща приезжала почти каждые выходные, переставляла сковородки и учила его, механика, как менять прокладку в кране. А он ни разу не пожаловался больше чем одной фразой.
— Если ты уедешь, значит, она права. Значит, ты тут лишний.
— Я не лишний. Я муж. Мне просто дышать негде.
— Останься. Я сама с ней поговорю.
Кирилл застегнул сумку, вынес её в прихожую и поставил у входной двери.
— Ладно. Но разбирать не буду. Пусть стоит.
Вечером у Инны звякнул телефон. Она прочитала уведомление из банка два раза подряд.
«Поступление 15 000 ₽ от Галины Борисовны С. Сообщение: за питание и проживание».
Мать сидела на кухне и смотрела по телефону ролик про засолку капусты.
— Мама, это что?
— Это за продукты и за постель, — ответила Галина Борисовна, не поднимая глаз. — Ты меня не звала, значит, я у тебя на постое. А на постое платят. Я нахлебницей никогда не была и не буду.
— У нас не гостиница.
— А я не бесплатная. Я работаю, могу себе позволить.
Инна вернула перевод. У матери звякнул телефон, она прочитала и что-то быстро набрала. Через минуту Инне снова пришло пятнадцать тысяч, теперь с сообщением «не обижай мать».
Инна отправила их обратно и приписала: «не обижай дочь».
— Я эту квартиру вместе с вами обживала, — сказала Галина Борисовна, глядя в стол. — Обои в Тимошиной комнате кто клеил? Я клеила, до ночи на табуретке стояла. А теперь за котлеты плачу. Дожила.
— Ты не за котлеты платишь. Ты мне показываешь, что я тебя выгоняю.
— А ты не выгоняешь?
Телефон звякнул в третий раз: «последний раз прошу, возьми».
Из коридора заглянул Кирилл.
— Вы так до утра можете, — сказал он. — Только Тимофея сначала уложите, он вас обеих ждёт.
Инна вернула деньги в третий раз и написала: «мама, хватит». Больше мать ничего не присылала. Она убрала телефон в карман халата и сказала, обращаясь к клеёнке:
— Ладно. Хочешь, чтобы я тебе должна была, буду должна.
Инне было так гадко, будто это она выпрашивала у матери деньги, а не отказывалась от них. Мать на неё тоже не смотрела.
Спать Тимофей отказался, пока бабушка не посмотрит с ним мультики, как обещала по видео. Галина Борисовна села в кресло в большой комнате, Тимофей забрался к ней на колени, и через двадцать минут спали оба. Инна переложила сына на диван, а мать так и осталась в кресле с телефоном в руке. Экран ещё светился.
Инна хотела забрать телефон, чтобы не упал, и увидела открытую переписку с Людой, сменщицей матери по гостинице.
«Встречаю у Инночки. Все рады, Тимоша от меня не отходит. Кирилл тоже ничего, вежливый. А ты как, одна?»
Ниже Люда ответила: «Одна, Галя. Счастливая ты».
Инна положила телефон на подлокотник, сняла с дивана плед и укрыла мать. Та во сне подтянула край пледа к подбородку, точно так же, как это делал Тимофей.
Минут через десять Инна всё-таки её разбудила.
— Мам, иди ложись. Я тебе у Тимофея постелила.
— Я не сплю, — сказала Галина Борисовна и сразу поднялась. — Я так, глаза прикрыла.
Сиреневый комплект так и остался в упаковке на стуле: на детскую кровать, хоть и купленную на вырост, двуспальное бельё не натянешь.
Ночью Тимофей спал поперёк дивана между родителями и упирался Кириллу пятками в бок.
— Она Люде написала, что все рады, — шёпотом сказала Инна.
— Пусть пишет.
— Мне её жалко.
— Это понятно.
— А мне непонятно. Она приехала, хотя я сказала «нет». Тебя выгоняет. Деньги мне за котлеты переводит. А я её пледом укрываю. Я на себя злюсь, Кирилл. Я сейчас опять всё сделаю, как она хочет, потому что мне её жалко.
— Не сделаешь, — сказал Кирилл и отодвинул от себя пятку сына. — Спи давай.
Тридцать первого Галина Борисовна встала раньше всех и нажарила сырников. Тимофей съел пять штук, и за столом на полчаса установился мир.
— Я вот что подумала, — сказала мать, когда внук убежал доклеивать снежинки. — Пропиши меня к вам. К внуку.
Инна поставила чашку на стол.
— Зачем?
— Затем, что я одна. Случись что, кто узнает? Соседка через неделю хватится. А так я тут числюсь, и вы хоть будете помнить, что у вас мать есть. Я же не жить прошу. Я прошу числиться.
— Мама, квартира на троих. У Тимофея своя доля, мы её с маткапиталом брали. Я одна такие вещи не решаю.
— Ну конечно. Кирилл не захочет. Я так и знала.
Она отодвинула свою чашку.
— Я тебя одна растила, Инна. На одну зарплату, в девяностые. Ты в садик ходила в пальто, которое я из своего перешила. Я ночами за стойкой в гостинице сидела, чтобы у тебя платье на выпускной было не хуже, чем у людей. А теперь я лишняя. Мать к внуку прописать им жалко.
Кирилл вышел из комнаты и встал в дверях кухни.
— Я против, Галина Борисовна, — сказал он. — Вы не лишняя. Но если вас прописать, вы отсюда уже не уедете. Ни девятого, ни потом.
— Вот. — Мать повернулась к дочери. — Слышала? Я для него жилец.
В дверь позвонили. Кирилл пошёл открывать и вернулся с Ниной Алексеевной.
— Ты её позвал? — тихо спросила Инна.
— Я ей утром сказал, что у нас тёща. Она сказала, что едет.
Нина Алексеевна поздоровалась со сватьей, сняла куртку и села за стол, как будто её ждали к сырникам.
— А вот и родня мужа, — сказала Галина Борисовна. — Вы, Нина, за сыном приехали? Забирайте, ему тут тесно.
— Я за сыном не езжу, ему тридцать пять лет. Я к вам приехала. Чаю попить.
— Тогда скажите хоть вы, что плохого в том, чтобы бабушку к внуку прописать?
— Плохого ничего. Только пропишут вас лишь с согласия всех собственников, а их здесь трое, и Кирилл один из них. Я в МФЦ такие заявления каждый день принимаю.
— По закону, значит, у вас всё правильно. — Галина Борисовна поднялась из-за стола. — А по-человечески как, Нина, не подскажете?
Ответа она ждать не стала, ушла в Тимофееву комнату и прикрыла за собой дверь.
Кирилл повёл Тимофея в магазин за хлебом, чтобы тот не слушал взрослых разговоров. Нина Алексеевна налила себе чаю.
— Простите, что вам это всё приходится видеть, — сказала Инна.
— Да перестань. У нас так же было.
— Как так же?
— Моя мама ко мне приехала на месяц, когда Кириллу два года исполнилось. Помочь. А уехала, когда он в первый класс пошёл. Я ей ключи сама дала и сама сказала: живи сколько хочешь. Она и жила.
Инне стало даже обидно. Она-то была уверена, что такая мама только у неё, и сто раз объясняла себе, почему с ней по-другому нельзя. А у свекрови всё было то же самое, только дольше, и рассказывала она об этом, как про ремонт в подъезде.
— И как вы потом?
— Однажды сказала ей: мама, я тебя люблю, но жить мы будем отдельно. Она собрала вещи, уехала и полгода трубку не брала. Потом сама позвонила, как ни в чём не бывало.
— Вам тяжело было?
— Ещё как. Но обратно бы не позвала. Ты не думай, я тебе не говорю «терпи». Я говорю, что ты не первая и не плохая дочь.
В дверях кухни стояла Галина Борисовна. Она была уже в пальто, а за ней в прихожей ждал застёгнутый чемодан. Со стула сиреневый комплект исчез: мать уложила его обратно, так и не распечатав.
— Я домой поеду, — сказала она. — Сегодня.
— Мама, тридцать первое. Куда ты на ночь глядя?
— Ещё обед. Электрички ходят. Я смотрю, вы тут всё обсудили: и как меня прописывать нельзя, и как матерей отваживают. Не буду мешать.
— Галина Борисовна, я не про вас говорила.
— Я поняла, Нина, про кого.
В замке повернулся ключ, вернулись Кирилл с Тимофеем и батоном. Кирилл посмотрел на тёщу в пальто, на чемодан и на свою сумку рядом с ним и ничего не спросил.
— Я вас отвезу.
— Не надо. Сама доберусь, не маленькая.
— Тогда до электрички довезу. Чемодан тяжёлый.
Тимофей стоял в куртке и прижимал к себе батон.
— Баба Галя, ты куда? Ты же обещала все каникулы.
— Мама твоя так решила, Тимоша, — сказала Галина Борисовна и погладила его по шапке. — Ты её слушайся.
Инна не успела ничего ответить. Мать открыла сумочку и достала связку: два ключа на кольце и синюю таблетку от домофона, которую Инна в прошлом декабре сняла со своей.
— Забирай. Раз я тут чужая.
— Оставь, — сказала Инна. — Не надо.
Мать подержала связку на весу ещё несколько секунд, потом убрала обратно в сумочку и ничего не сказала.
Нина Алексеевна уехала следом. В прихожей она обняла Инну и сказала только:
— Звони, если что.
Кирилл вернулся со станции через час. Он молча прошёл к своей сумке, расстегнул её, разложил футболки обратно на полку и отнёс бритву в ванную. Инна смотрела на него из кухни.
— Я ей сказала «нет». Она всё равно приехала. Уехала, когда сама захотела. Ключи у неё. Что изменилось-то?
— Новый год встречаем втроём. Ты же этого хотела.
— Я хотела, чтобы она не приехала.
Кирилл ничего не ответил. Он подошёл и обнял её, и они так стояли, пока из комнаты не позвал Тимофей: он доклеил последнюю снежинку и требовал, чтобы на неё посмотрели оба.
К двенадцати Тимофей уснул, так и не дождавшись курантов. Инна набрала мать. Та ответила не сразу, в трубке шумел телевизор и кто-то смеялся.
— С Новым годом, мама.
— И тебя. Я у Люды, у нас всё хорошо. Тимоше привет передай.
— Мам, ты не обижайся.
— Я не обижаюсь. Иди, тебя там ждут.
И первой положила трубку.
В январе Галина Борисовна приезжала два раза, оба раза в субботу и оба раза к Тимофею. Перед каждым приездом она звонила за день и спрашивала, удобно ли. Внизу набирала номер квартиры на домофоне и ждала, пока откроют, хотя ключи лежали у неё в сумочке. В прихожей стояла в пальто, пока Инна не скажет «проходи», пила чай на краешке табуретки и через час начинала поглядывать на часы.
— Мам, у тебя же ключи есть, — не выдержала Инна во второй раз.
— Ключи на крайний случай. Я без приглашения не хожу.
Сковородки Инна давно вернула на верхнюю полку. Мать их больше не трогала и про бледность Тимофея не говорила. Она вообще говорила теперь мало и всё больше с внуком: про садик, про Деда Мороза, который перепутал подарки, про то, что у неё на работе в гостинице поселилась целая хоккейная команда из Омска и съела весь завтрак за двадцать минут.
— Баба Галя стала какая-то вежливая, — сказал Тимофей, когда за ней закрылась дверь. — Как в садике, когда родители приходят.
Кирилл посмотрел на Инну и ничего не сказал.
В начале февраля Инна позвонила сама.
— Мам, у тебя девятнадцатого юбилей. Мы думали в субботу приехать с утра втроём. Тимофей уже спрашивает, что тебе подарить, я ему сказала, что сначала тебя спросим.
— Ничего не надо дарить.
— Мам, шестьдесят лет. Я кафе в Бердске посмотрела, на Ленина есть хорошее, могу стол заказать человек на десять.
— Не надо стол. Мы с девочками с работы посидим, Люда уже всё организовала. Вам далеко ехать, у Тимоши садик, у Кирилла вызовы. Ты не беспокойся. У тебя же своя жизнь, я не навязываюсь.
Голос у матери был ровный и вежливый. В нём не было ни слёз, ни упрёков, ни «я тебя одна растила». Инна ждала хоть какой-нибудь обиды, с обидой она разговаривать умела.
— Мам, мы же не чужие.
— Конечно, не чужие. Приезжайте в воскресенье, двадцать первого. Посидим, я Тимоше подарок отдам. Если хотите, оставайтесь на ночь.
— Хорошо. Приедем.
Инна отключилась и ещё долго сидела в прихожей на пуфике. Потом открыла банковское приложение и перевела матери пятнадцать тысяч с сообщением «на юбилей, от нас троих».
Через минуту деньги вернулись. В сообщении было написано: «Спасибо, не нужно. У меня всё есть».
Кирилл вышел из комнаты с Тимофеем на плечах.
— Ну что она?
Инна протянула ему телефон.
— Говорит, у неё всё есть. И что мы можем остаться на ночь.
— Квартира записана на меня, и точка — заявила свекровь, когда мы рассказали о планах взять ипотеку