Светлана Николаевна открыла дверь, поставила сумку на тумбочку и, не снимая пальто, пошла по квартире. Со стороны это выглядело странно: хозяйка вернулась с работы и обходит собственный дом, как сторож обходит склад после выходных. Только искала она не следы взлома и не что-то новое. За последний год с лишним Светлана научилась с порога высматривать то, чего больше нет.
В прихожей всё было на месте: Витины тапки, зонт на крючке, обувная ложка. В большой комнате тоже вроде бы ничего не изменилось. А на кухне взгляд сразу споткнулся о полку над столом. Утром там стояли банки с гречкой, рисом и пшеном, а рядом висели три холщовых мешочка с сушёными белыми грибами. Грибы они с мужем собирали в августе в лесу за дачей и две недели сушили на веранде, а Светлана уже прикидывала, сколько отправить Косте в Казань, а сколько оставить себе на зиму. Теперь полка была пустой, вытертой до блеска, и от неё отчётливо пахло уксусом.
На столе, придавленная сахарницей, лежала записка. Почерк крупный, уверенный, с завитушками, как в школьных прописях:
«Света, у вас моль. Крупу всю выкинула, полку обработала. Мешки с грибами тоже выкинула, там наверняка жучки. Мусор вынесла. Не благодари. Л.»
Светлана заглянула в мусорное ведро. Оно было пустым, вымытым и с новым пакетом. Значит, грибы уже лежали в контейнере во дворе вперемешку с чужими очистками, и спасать там было нечего.
Она сняла наконец пальто, села за стол и перечитала записку ещё раз. Потом выдвинула ящик, где хранились батарейки, квитанции и резинки для банок, и положила бумажку поверх стопки точно таких же. Записок там набралось уже штук двадцать. Выбросить их Светлана почему-то не могла, будто собирала доказательства для суда, которого никогда не будет.
А началось всё позапрошлым летом с кота.
Сын Костя позвал родителей в Казань на пару недель: невестка выходила на работу, садик закрылся на летний ремонт, и с внуками сидеть было некому. Светлана взяла отпуск, Виктор поменялся сменами, и встал вопрос, куда девать Барсика. Старый рыжий кот не выносил ни переносок, ни поездов, ни чужих квартир.
— Люда покормит, — сразу решил Виктор. — Ей всё равно делать нечего, на пенсии сидит. Зайдёт раз в день, воды нальёт, лоток поменяет.
Светлана тогда даже обрадовалась. Золовка жила через три остановки, была на пять лет старше брата, энергичная, хозяйственная и, как казалось, надёжная. С Виктором они всегда были близки. Когда умерли их родители, Виктор отказался от своей доли в родительской двушке в пользу сестры: у Люды тогда запил муж, сын-подросток отбился от рук, и Виктор рассудил, что у него крыша над головой есть, а сестре нужнее.
Крыша над головой у Виктора действительно была, только принадлежала она жене. Светлана выросла в этой трёхкомнатной квартире, Виктор пришёл сюда зятем тридцать четыре года назад, а когда пятнадцать лет назад не стало Светланиной мамы, квартира по наследству перешла к ней. Слово «моя» при муже Светлана не произносила никогда, всегда говорила «наша». Виктор был человеком мягким, но в этом месте становился обидчивым, как подросток, и Светлана просто обходила больную тему стороной.
Из Казани они вернулись уставшие и загорелые. Квартира пахла хлоркой, Барсик заметно округлился, а на кухонном столе стояла ваза с искусственными ромашками, которой у них отродясь не было.
— Это вам для уюта, — пояснила Люда, встречая их в прихожей. — А то у вас как в больнице, всё голое.
Светлана поблагодарила за кота, за ромашки и протянула руку за ключом. Люда посмотрела на неё, потом на брата.
— Да пусть будет у неё, мало ли что, — махнул рукой Виктор, затаскивая чемодан.
Люда кивнула и убрала ключ обратно в сумочку, на связку с брелоком в виде божьей коровки. Светлана спорить не стала. Было жарко, после поезда гудели ноги, и препираться из-за куска железа казалось ей тогда мелочностью.
Первым делом Люда поменяла шторы.
Через месяц Светлана пришла с работы и не узнала собственную гостиную. Вместо её серых льняных занавесок висел бежевый тюль с золотой нитью, а сверху красовался ламбрекен с кистями, как в районном Доме культуры. Свои шторы Светлана нашла на балконе, сложенными в пакет из «Пятёрочки».
— Ваши совсем выгорели, — радостно объясняла Люда по телефону. — А у меня эти без дела лежат, ещё мамины, ни разу не вешала. Ну скажи, нарядно же стало? Хоть людей позвать не стыдно.
— А что, красиво, — согласился вечером Виктор. — Свет, ну чего ты, нормально же висят.
Через неделю Светлана сняла ламбрекен, вернула на место свои выгоревшие шторы, а бежевый тюль отвезла Люде, вежливо поблагодарив. Люда поджала губы и заявила, что больше ничего им дарить не будет. Слово своё она, впрочем, не сдержала.
Потом пропал сыр. На свой день рождения Светлана купила себе небольшой кусок сыра с голубой плесенью, дорогущий, почти за семьсот рублей, и собиралась открыть его вечером под бокал красного. Вечером сыра в холодильнике не оказалось, зато на дверце висела записка: «Света, выбросила сыр, он весь заплесневел. Как вы такое едите, отравитесь. Л.»
— Она хотела помочь, — сказал Виктор и, не удержавшись, хохотнул. — Ну согласись, это же смешно.
Светлана согласилась, что смешно. Только смеяться почему-то не получалось.
Ещё через пару месяцев Люда навела порядок на кухне. Кастрюли переехали из нижнего шкафа в верхний, чашки — поближе к плите, «чтобы не бегать», а тёрку Светлана искала неделю и нашла в ящике под духовкой, между противнями.
Самым противным было то, что пожаловаться оказалось некому. Однажды Светлана попробовала рассказать обо всём Вере, с которой они двадцать лет вместе обедали в столовой мебельной фабрики.
— Подожди, — перебила её Вера, — я правильно поняла? Сестра мужа тебе шторы подарила, холодильник разобрала и на кухне прибралась? Свет, давай меняться. Моя свекровь мне за двадцать лет даже ложку не помыла, только по телефону учит, как Толика кормить.
— Я понимаю, как это звучит, — вздохнула Светлана.
Она и правда понимала. Каждая мелочь по отдельности выглядела заботой, и только вместе они складывались во что-то, чему Светлана не могла подобрать названия. Как объяснить, что в твоей квартире хозяйничает ещё одна женщина, только приходит она тогда, когда тебя нет? Стоило произнести это вслух, и Светлана сама себе начинала казаться капризной тёткой, которая придирается к золовке из-за куска сыра.
На Витином дне рождения она улучила момент и мягко попросила:
— Люда, ты только звони, пожалуйста, перед тем как прийти. Чтобы мы знали и дома были.
— Конечно, Светочка, о чём речь, — улыбнулась Люда и положила ей на тарелку кусок курицы. — Ешь давай, совсем исхудала со своей работой.
Две недели она действительно звонила. А потом Светлана отпросилась с работы после обеда: в доме проверяли газовое оборудование, и нужно было впустить мастеров. Она открыла дверь и услышала из кухни работающий телевизор и громкий голос золовки. Люда сидела за столом, пила чай из Светланиной любимой чашки, закусывала её конфетами и разговаривала с подругой по громкой связи.
— …да у Витьки я опять, Нин. У них на шкафах пыль в палец, я не знаю, чем она там целыми днями занимается…
— Люда, — сказала Светлана с порога, — мы же договаривались. Ты сначала звонишь.
Люда ничуть не смутилась, даже телефон со стола не убрала.
— Так я не к тебе пришла, а к брату. Родному брату я звонить не обязана.
— Витя на смене до восьми вечера, — напомнила Светлана.
— Ну так я дождусь, мне спешить некуда, — пожала плечами Люда и подлила себе кипятка.
— Люд, ты там с кем? — заинтересовался голос из телефона.
— Да Света с работы пришла, ругается, — громко пояснила Люда. — Я тебе потом перезвоню.
Вечером Светлана пересказала разговор мужу. Виктор слушал, кивал, чистил мандарин и всем видом показывал, что не видит в этом никакой трагедии.
— Свет, она хотела помочь, — сказал он наконец. — Она же одна. Денис в Сургуте, звонит раз в месяц, внуков она два раза в жизни видела. Ей хоть какое-то дело нужно, понимаешь? Не начинай, а?
— Я не начинаю, — устало ответила Светлана. — Просто я прихожу домой и не знаю, что там найду.
— Найдёшь чистоту, — искренне удивился Виктор. — Плохо, что ли?
Возразить на это было нечего. Светлана и не стала, только отметила про себя, что за тридцать с лишним лет брака впервые не может объяснить мужу самую простую вещь.
Весной не стало Барсика. Он был совсем старым, просто уснул на тёплом подоконнике и не проснулся. Светлана поплакала, похоронили его на даче под яблоней, и она решила, что теперь у ключа не осталось даже формального оправдания.
Подходящий момент выдался на воскресном обеде у Люды.
— Люда, верни нам, пожалуйста, ключ, — спокойно попросила Светлана за чаем. — Барсика больше нет, уезжать мы никуда не собираемся. Нам так спокойнее будет.
Люда отставила чашку, полезла в сумку и выложила на стол связку с божьей коровкой. Но руку с неё не убрала.
— Пожалуйста, бери, — сказала она. — Только сначала послушай. Зину из нашего подъезда помнишь? Поскользнулась в ванной и двое суток на кафеле пролежала. Сын в Москве, ключей ни у кого. Соседи только на второй день услышали, как она по трубе стучит, МЧС дверь вскрывали. Вы с Витей тоже не молодеете, а он у тебя по двенадцать часов на смене. Случись что, кто к тебе приедет? Ты подумай, Света. А если хочешь лежать, как Зина, забирай, мне не жалко.
— Свет, ну правда, — подал голос Виктор. — Пусть будет у неё. Мало ли что.
Светлана посмотрела на связку, на мужа, на Люду и вдруг почувствовала себя упрямой эгоисткой, которая из гордости готова двое суток пролежать на кафеле. Ключ она так и не взяла. Люда убрала его обратно в сумку, и больше к этому разговору никто не возвращался. А осенью случилась моль, пустая полка и очередная записка в ящике.
Даша появилась у них в январе.
Её мама Тамара выросла со Светланой в одном дворе, потом вышла замуж и уехала в райцентр, но дружба так и не остыла. Даша была у Тамары поздним, долгожданным ребёнком и училась в областном колледже на конструктора швейных изделий. До диплома оставалось полгода, когда хозяйка квартиры, где Даша снимала комнату с двумя девочками, решила квартиру продавать. Мест в общежитии не было.
— Свет, я не прошу, просто совета спрашиваю, — смущённо говорила Тамара по телефону. — Может, знаешь, кто комнату недорого сдаёт? До лета всего.
— Есть один вариант, — ответила Светлана. — Костина комната. Бесплатно и хоть с понедельника.
Виктор тоже не возражал.
— Места не жалко, пусть живёт, — рассудил он. — Хоть веселее будет.
Даша приехала с одним чемоданом, швейной машинкой в чехле и разборным портновским манекеном, похожим на безголовую даму в корсете. Виктор, впервые столкнувшись с этой дамой в тёмном коридоре, чуть не выронил кружку и потом весь вечер смеялся над собой.
Девушка оказалась тихой, вежливой и до неловкости аккуратной. Свитера складывала на стуле ровной стопочкой, как в армии, постель заправляла без единой складки, а разрешения спрашивала буквально на всё.
— Светлана Николаевна, можно я возьму вот эту чашку?
— Светлана Николаевна, я чайник поставлю, хорошо?
— Светлана Николаевна, а полотенце в ванной можно повесить, вот здесь, с краешку?
— Даша, ты тут живёшь, а не в гостях, — в который раз повторяла Светлана. — Бери что хочешь и вешай куда хочешь.
— Спасибо, — кивала Даша и через полчаса уточняла, не помешает ли, если она включит утюг.
Деньги за комнату Светлана брать отказалась наотрез, и тогда Даша стала молча приносить продукты: кефир, сыр, пакет яблок.
Люда узнала о новой жилице на третий день. Пришла, как обычно, без звонка, открыла дверь своим ключом и нос к носу столкнулась в прихожей с девушкой в домашней кофте. Даша потом рассказывала, что услышала, как поворачивается ключ, и решила, что вернулась Светлана Николаевна.
— А ты кто такая? — спросила Люда, не снимая сапог.
— Даша. Я тут живу… пока, — растерялась девушка.
— Чья будешь? — Люда прошла на кухню и открыла холодильник. — Мать где работает? Прописываться собираешься?
Вечером позвонили Виктору.
— Витя, вы с ума сошли? Пустили в дом чужую девку! — голос Люды разносился по кухне даже без громкой связи. — Пропишется, и потом не выгоните! Я по телевизору видела, как такие квартиры отсуживают!
— Люда, она учится и шьёт, — устало отвечал Виктор. — Кому она нужна, наша квартира.
Светлане было любопытно, как именно девятнадцатилетняя студентка собирается отсудить квартиру, в которой у неё нет ни прописки, ни доли, но вслух она ничего не сказала. А Даша весь вечер ходила виноватая и дважды извинилась за то, что «открыла не тому человеку», хотя ничего она не открывала.
По вечерам из Костиной комнаты доносилось ровное стрекотание машинки. Даша брала мелкие заказы: соседям подшивала брюки, меняла молнии на куртках, ушивала платья. Брала копейки, и Светлана ворчала, что так она никогда ничего не заработает. А в марте мастер из колледжа порекомендовала Дашу своей знакомой, и та заказала пальто.
— Ткань она сама купила, итальянская шерсть, три метра, семнадцать тысяч четыреста, — взахлёб рассказывала Даша за ужином. — Я такую только на практике в руках держала. Пальто нужно к двадцатому апреля, Инна Сергеевна к сыну в Петербург едет. Я выкройку сама строила, по её меркам, уже раскроила и сметала. Во вторник была первая примерка, сидит отлично.
— А сколько ты с неё за работу берёшь? — поинтересовался Виктор.
— Девять тысяч.
— Да в ателье за такое тысяч двадцать пять возьмут, а то и больше! — ахнула Светлана.
— Так я ещё студентка, — смутилась Даша. — Мне главное, чтобы в портфолио было. И на оверлок коплю, он мне для диплома нужен. Ещё немного осталось.
Как-то вечером Светлана заглянула к Даше и увидела на столе раскроенные детали: серые, мягкие, расчерченные белым портновским мелом, сколотые булавками и прихваченные крупными белыми стежками. Рядом лежали аккуратно свёрнутые бумажные выкройки. Всё было разложено с той же армейской аккуратностью, что и свитера на стуле. И Светлане вдруг стало не по себе. Она подумала о связке с божьей коровкой в Людиной сумке.
В тот же вечер она позвонила золовке.
— Люда, к Даше в комнату не заходи, пожалуйста. У неё там работа разложена, чужая вещь, на заказ.
— Больно надо мне по чужим комнатам ходить, — фыркнула Люда. — Я пока в своём уме.
Десятого апреля Светлана вернулась с работы в начале седьмого. В прихожей стояли знакомые сапоги, а Люда хозяйничала на кухне, протирала плиту и выглядела очень довольной собой.
— О, Светочка! — обрадовалась она. — А я тут у вас прибралась немного. Ты не представляешь, что у девочки в комнате творилось. Старьё какое-то распоротое, всё в мелу, нитки белые торчат, булавки везде натыканы, того гляди наступишь. Я булавки в коробочку собрала, нитки повыдёргивала, бумажки её сложила, а тряпки простирнула. С хорошим порошком, на шестидесяти, чтобы вся грязь вышла. Перешивать из старья, конечно, можно, но не из грязного же. Висит теперь на балконе, сохнет. Не благодари.
Светлана, не раздеваясь, прошла на балкон. На сушилке висели маленькие серые лоскуты, плотные и жёсткие, словно вырезанные из старого валенка. Она сняла самый длинный и не сразу поняла, что держит в руках рукав. Рукав женского пальто сорок восьмого размера, который теперь подошёл бы разве что пятилетнему ребёнку.
За спиной стояла Даша. Она вернулась с занятий час назад и всё это время, судя по всему, просто сидела у себя в комнате.
— Это не старьё, — тихо сказала она, почему-то обращаясь не к Люде, а к Светлане. — Это пальто Инны Сергеевны. Ткань новая. Во вторник примерка была.
Люда вышла на балкон, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на сушилку с искренним недоумением.
— А я откуда знала? Мне никто ничего не сказал. Лежало на столе, как тряпки на выброс. Если оно такое ценное, нечего было разбрасывать.
— Я же просила тебя не заходить в Дашину комнату, — сказала Светлана.
— Так я бы и не зашла, если бы там чисто было! — возмутилась Люда. — Я пыль протереть хотела. Вот и помогай после этого людям. Полдня тут убивалась, а меня ещё и виноватой делают.
Она сунула полотенце Светлане в руки, обулась в прихожей и ушла, заперев за собой дверь своим ключом. Светлана слышала, как ключ дважды повернулся в замке.
Заказчице Даша звонила из своей комнаты. Дверь была приоткрыта, и Светлана на кухне слышала каждое слово, хотя старалась не слушать.
— Инна Сергеевна, это Дарья. Простите, пожалуйста… Нет, пальто не будет… Нет, восстановить нельзя, ткань села, а такой больше нет в продаже, я уже узнавала… Я вам верну деньги за ткань, всё до копейки, прямо сейчас переведу… Да, я понимаю. Извините.
Потом стало тихо. Светлана включила чайник, выключила его, так и не дождавшись, пока закипит, и минут через двадцать постучала к Даше.
Сумка стояла у двери, застёгнутая. Рядом — машинка в чехле и разобранный, сложенный манекен. Кровать была заправлена без единой складки, словно в комнате никто и не жил.
— Ты куда собралась? — спросила Светлана.
— К Лене в общежитие попрошусь, — ровно ответила Даша. — У неё раскладушка есть, комендантша добрая, до июня как-нибудь перекантуюсь. Вы не подумайте, я не обиделась. Просто не хочу, чтобы вы из-за меня с Виктором Аркадьевичем ругались. И с Людмилой Аркадьевной тоже, она же ему родная.
— Сколько ты Инне Сергеевне перевела?
— Семнадцать четыреста.
— Это же твои деньги на оверлок, — поняла Светлана.
Даша пожала плечами и промолчала. Она не плакала, говорила тихо и спокойно, и от этого спокойствия Светлане было хуже, чем от любых слёз. Девятнадцатилетняя девочка стояла посреди комнаты, собранная и сложенная так же аккуратно, как её свитера, и извинялась за то, что обидели её саму.
— Я сама виновата, — добавила Даша. — Не надо было на столе оставлять. Надо было в шкаф убрать.
— Ты оставила свою работу в своей комнате, — Светлана положила руку на сумку. — Не на улице и не в подъезде. Разбирай, Даша. Уходить отсюда будешь не ты.
Мастера по замкам Светлана нашла по объявлению на доске у подъезда. Он пообещал приехать к девяти и назвал цену: четыре с половиной тысячи вместе с новой личинкой.
Виктор вернулся со смены в четверть девятого и начал прямо с порога:
— Свет, мне Люда звонила, плачет. Говорит, ты опять на неё взъелась из-за каких-то тряпок. Ну она же хотела…
Светлана молча положила на кухонный стол серый рукав. Виктор взял его, повертел и зачем-то приложил к своей руке. Рукав не доставал ему даже до локтя.
— Это что такое, Свет?
— Рукав пальто, — ответила Светлана. — Женского, сорок восьмого размера. Ткань стоила семнадцать тысяч, Даша сегодня вернула их заказчице из своих. А теперь сидит с собранной сумкой и просит прощения, что мы из-за неё поругаемся.
Виктор долго смотрел на рукав, потом на Дашину сумку, которая так и стояла у двери Костиной комнаты.
— Она же хотела… — снова начал он и замолчал, так и не договорив.
— Звони сестре, — сказала Светлана. — Пусть привезёт ключ. Сегодня, Витя, а не завтра.
— Свет, может, завтра, на свежую голову? — попробовал Виктор. — Ночь на дворе, она и так вся на нервах.
— Мастер приедет в девять, замок я поменяю в любом случае. Но ключ пусть отдаст при тебе. Ты его ей выдал, ты и забирай.
Виктор вздохнул, достал телефон и вышел на балкон, к сушилке с серыми лоскутами. Разговор был короткий, до Светланы долетали только обрывки: «Люда, просто приезжай… Нет, сейчас… Ну я тебя прошу…»
Люда приехала без десяти девять. Светлана стояла в прихожей и видела, как в замке повернулся ключ и золовка шагнула через порог, не позвонив, как делала это почти два года.
— Вот этот ключ мне и нужен, — сказала Светлана и протянула руку. — Давай.
Люда даже не взглянула на её ладонь.
— Витя! — позвала она. — Ты слышишь, что она творит? Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Виктор вышел из кухни и встал в дверях. Выглядел он так, будто не спал трое суток.
— Отдай ей ключ, Люда, — сказал он.
Люда несколько секунд смотрела на брата, словно не узнавала его. Потом рывком сняла ключ со связки, чуть не сломав ноготь, и бросила на полку под зеркалом.
— Подавитесь вы этим ключом.
— Спасибо, — спокойно ответила Светлана. — Замок я всё равно поменяю, мастер будет через десять минут.
— Ты что, думаешь, я копию сделала? — прищурилась Люда.
— Я не гадаю, Люда, — пожала плечами Светлана. — Я просто не могу этого проверить. Поэтому и меняю.
Люда вдруг заговорила совсем другим голосом, обиженным и срывающимся.
— Значит, я тут теперь посторонняя. Тридцать с лишним лет родня, на свадьбе вашей свидетельницей была, сына вашего в коляске катала, а теперь чужая. Витя, ты слышишь? Родная сестра тебе чужой стала!
Виктор молчал. Светлана подождала, не скажет ли он что-нибудь, и поняла, что говорить придётся ей самой, впервые за все эти годы.
— Ты Витина сестра, Люда, и ею останешься, — сказала она. — Но это мой дом. Я в нём выросла, мне его мама с папой оставили. Пятнадцать лет я этого вслух не говорила, чтобы Витю не задеть. А сегодня говорю. В мой дом звонят в дверь и ждут, пока откроют.
Люда повернулась к брату и ждала. Виктор снял с вешалки куртку.
— Пойдём, Люда, я тебя до остановки провожу, — сказал он. — Поздно уже.
Она хотела что-то ответить, но только махнула рукой и вышла первой.
Мастер приехал, когда Виктор ещё не вернулся. Немолодой, неторопливый, с потёртым чемоданчиком, он осмотрел дверь и кивнул.
— Личинку поменяем, и старые ключи сюда больше не подойдут, сколько бы их ни наделали, — пояснил он. — Минут двадцать работы.
Через двадцать минут у Светланы в руках лежала связка из пяти новых ключей, блестящих, ещё пахнущих машинным маслом. Один она отдала вернувшемуся Виктору, один положила себе в сумку. Третий протянула Даше, которая всё это время стояла в дверях Костиной комнаты.
— Держи, это твой.
Даша посмотрела на ключ, потом на Светлану и впервые за три месяца ничего не спросила. Просто взяла и убрала в карман кофты.
Два оставшихся ключа Светлана положила в ящик комода в прихожей.
— А запасной кому? — спросил Виктор.
— Пусть будет у меня, — ответила Светлана. — Мало ли что.
Виктор посмотрел на неё долгим взглядом, хмыкнул и пошёл ставить чайник.
Перед сном Светлана выдвинула ящик на кухне, достала пачку Людиных записок и, не перечитывая, выбросила в ведро. Суд, для которого она их собирала, так и не понадобился.
Даша разобрала сумку только утром, и манекен снова встал в угол, а на стуле ровной стопочкой улеглись свитера.
Люда не звонила две недели. В субботу Виктор съездил к ней поменять смеситель на кухне и вернулся хмурый.
— Говорит, ты меня от родни отрезала, — сообщил он, разуваясь. — Что ты злая, жадная и всегда такой была, только притворялась.
— А ты что? — поинтересовалась Светлана.
— А я сказал, что звонок у нас работает. Пусть нажимает.
Светлана рассмеялась впервые за эти две недели.
Во вторник Даша вышла на кухню с телефоном в руках и растерянным лицом.
— Светлана Николаевна, мне перевод пришёл. Семнадцать тысяч четыреста, от Людмилы Аркадьевны Г. И ничего не написано, ни слова. Я не понимаю. Мне вернуть?
— Даже не вздумай, — сказала Светлана. — Это за ткань.
— Но она же даже «извини» не написала.
— И не жди, — усмехнулась Светлана. — Люда скорее сама пальто сошьёт, чем это слово произнесёт. А шить она, как мы знаем, не умеет. Так что считай, что вот это оно и было.
Оверлок Даша купила в конце апреля. А в мае ей неожиданно позвонила Инна Сергеевна: у дочери выпускной в институте, нужно платье, и шить его она хочет только у Даши.
— Вы мне тогда сами позвонили и деньги в тот же вечер вернули, — сказала она. — А я таких людей ценю больше, чем любую итальянскую шерсть.
Через месяц Светлана поймала себя на том, что пришла с работы, разулась, поставила чайник, переоделась и только потом вспомнила, что так и не обошла квартиру. Полка над столом снова была заставлена банками с гречкой и рисом, и всё на ней стояло ровно там, куда Светлана это поставила.
В последнее воскресенье мая в дверь позвонили. Светлана посмотрела в глазок: на площадке стояла Люда с пакетом в руке. Она не трезвонила и не стучала, просто стояла и ждала, пока откроют.
Светлана повернула ключ и открыла дверь.
— Я ненадолго, — сказала Люда вместо приветствия. — Вите мёд привезла, Нина с пасеки передала. Чайник поставишь?
— Проходи, — ответила Светлана.
Пили чай втроём на кухне. Говорили о том, что рассада на рынке подорожала, что у Нины на даче опять залезли в сарай, что Денис обещал приехать в августе с внуками. Из Костиной комнаты доносилось ровное стрекотание оверлока. Потом вышла Даша, поздоровалась и налила себе воды.
— Здравствуй, — кивнула ей Люда и посмотрела мимо неё, на приоткрытую дверь, за которой на манекене висело недошитое платье. Посмотрела и ничего не сказала.
Про ключ, про пальто и про перевод за весь вечер не прозвучало ни слова.
В прихожей, застёгивая босоножки, Люда вдруг спросила, не поднимая головы:
— Я в следующее воскресенье позвоню, перед тем как ехать. Можно?
— Приезжай, Люда, — сказала Светлана. — Я и чайник заранее поставлю.
Она закрыла за золовкой дверь на новый замок, вернулась на кухню, взяла банку с мёдом и поставила её на полку над столом, рядом с гречкой и рисом.
Муж бросил и сразу потребовал отписать ему одну из моих квартир, но я была готова