Номер был незнакомый, и Надежда сначала решила, что опять звонит какой-нибудь «специалист службы безопасности банка». Она только что пришла с работы и стояла в прихожей в одном сапоге. Прикидывала, сбросить сразу или сначала послушать, что мошенники придумали на этот раз.
— Надежда Сергеевна? Простите, что беспокою. Это Кристина, жена Геннадия.
Второй сапог Надежда снимать передумала и так и опустилась на пуфик. За три с половиной года после развода новая жена бывшего мужа ни разу ей не звонила, да и с чего бы. Виделись они однажды, в торговом центре, у стойки с постельным бельём. Обе тогда сделали вид, что их страшно интересуют наволочки.
— Слушаю вас, Кристина, — осторожно ответила Надежда. — А номер мой откуда?
— Дима дал. Он же к нам летом заходил, когда Тимоша родился, подарок принёс, — заторопилась та. — Вы извините, я просто не знаю, к кому ещё обратиться. У Тимоши ножка сломана. Ему четыре месяца, понимаете? Я его переодевала, он брыкнулся, что-то хрустнуло, и всё. А в травмпункте на меня смотрели так, будто я его с балкона уронила. Опекой грозились.
Этот взгляд Надежда помнила отлично, хотя с тех пор прошло двадцать лет.
— А сегодня Тамара Петровна приехала, — продолжала Кристина, и голос у неё сорвался. — Посмотрела на гипс и говорит: «Дурная кровь — от твоей родни. У нас в роду все крепкие, как дубы».
Надежда не удержалась и рассмеялась. Смех вышел нехороший, нервный, и ей самой стало неловко.
— Простите, Кристина, это я не над вами. Просто эту фразу я слышала столько раз, что могу её вместо колыбельной петь. Слово в слово, и про дубы тоже было.
— Вот поэтому я вам и звоню, — неожиданно твёрдо сказала Кристина. — Я, может, и моложе вас, но не глупая. У меня по биологии пятёрка была. Двое детей от двух разных женщин, у обоих одна и та же беда, а папа у них общий. Тут даже калькулятор доставать не нужно.
Диме был год и семь месяцев, когда он впервые сломал ногу. Ничего особенного не случилось: он топал по большой комнате, запнулся о край ковра и сел. Даже не упал толком, просто плюхнулся, как плюхаются все малыши по сто раз на дню. Только заплакал как-то по-новому, тонко и без остановки. Надежда полночи носила его на руках, думала, что ушиб, а утром увидела, как распухла ножка.
Травматолог в детской больнице оказался немолодым и неразговорчивым. Он долго разглядывал снимок, потом так же долго разглядывал Надежду.
— Рассказывайте ещё раз, мамочка, — сказал он наконец. — Медленно и с подробностями. Обо что он ударился?
— Ни обо что, — растерялась Надежда. — Он на ковёр сел.
— С ковра бедро не ломают, — сухо заметил врач, и Надежда впервые в жизни почувствовала себя преступницей, хотя ничего плохого не сделала.
Через полгода Дима сломал руку: потянулся за мячиком и неудачно опёрся на ладошку. Тот же травматолог на этот раз смотрел на Надежду уже иначе и сам выписал направление к генетику. Генетик, спокойная женщина в очках на цепочке, долго расспрашивала, осматривала Диму, потом Надежду.
— Это наследственное. Кости у таких детей хрупкие, с возрастом обычно крепнут, — объяснила она. — Передаётся от одного из родителей, причём у взрослого признаки бывают такие слабые, что он сам о них не догадывается. Поэтому мне нужно посмотреть и папу.
У Надежды врач ничего не нашла. Двадцать лет назад анализов, которые сказали бы всё наверняка, в их городе не делали, и генетик честно предупредила, что это только осмотр, пусть и внимательный. Оставалось привести Гену.
— Я здоров как бык, — отрезал муж. — Я в армии два года отслужил, мне никто ничего не находил. Что я там забыл, у твоего генетика?
— Врач сказала, нужно обоим, — уговаривала Надежда. — Это же не для меня, это для Димы. Полчаса, Гена.
— Для Димы нужно, чтобы ты за ним лучше смотрела, — вмешалась свекровь, которая, как назло, в тот вечер заглянула к ним с банкой малинового варенья. — Гену не трогай, он с работы. У нас в роду никто никогда ничего не ломал. Все крепкие, как дубы. А вот бабка твоя, царствие ей небесное, под конец скрюченная ходила, с палочкой. Вот тебе и вся наследственность.
Бабушка Надежды, Антонина Ивановна, к девяноста годам действительно сгорбилась. Тамара Петровна видела её только на фотографии в серванте, остальное знала по Надиным рассказам, но выводы сделала сразу и навсегда. Сорок лет Антонина Ивановна простояла у станка на ткацкой фабрике, потом ещё двадцать таскала вёдра на огород, так что спина у неё согнулась вполне честно, по-трудовому. И квартира, в которой свекровь сейчас сидела и пила чай из бабушкиного сервиза, тоже была бабушкина. Антонина Ивановна завещала её внучке и умерла за год до Надиной свадьбы.
— Тамара Петровна, бабушка в девяносто лет сгорбилась, а не в два года, — попыталась объяснить Надежда.
— Значит, у вас это по-разному вылезает, — не сдалась свекровь. — Ты мне голову не морочь. У меня кровь чистая, и у Гены чистая.
Гена в споре не участвовал. Он вообще не любил выяснять отношения и в любой непонятной ситуации становился удивительно занятым человеком: то машину надо посмотреть, то в гараже полка отвалилась.
Как-то Надежда спросила про шрам у него на левом предплечье. Шрам был старый, длинный, и Гена неопределённо махнул рукой: в детстве, мол, с гаражей прыгал.
— Хулиган был, — подхватила Тамара Петровна с непонятной гордостью. — То руку сломает, то ключицу. Все гаражи в районе его были. Мальчишка, что с него взять!
Надежда тогда не придала этому значения, мальчишки и правда прыгают с гаражей. Не придала она значения и тому, что белки глаз у мужа были чуть голубоватые, как у младенца. В двадцать три года ей это даже нравилось: глаза ясные, как у фарфоровой куклы. Она ещё подружкам хвасталась.
К двенадцати годам у Димы набралось четырнадцать переломов. Надежда знала наизусть все кабинеты травматологии, всех медсестёр по именам и то, сколько стоит лангета, если гипс надоел. Зимой она возила сына в школу на санках, потому что гололёд был для Димы опаснее любого хулигана. Во втором классе, когда он сломал ногу и руку с разницей в месяц, пришлось перейти на домашнее обучение. Учительница приходила к ним три раза в неделю, и Надежда кормила её обедами, лишь бы та не бросила.
Плавать врачи разрешили и даже советовали: в воде нагрузки никакой, а мышцы крепнут. Три раза в неделю после работы Надежда везла Диму в бассейн на двух автобусах, сидела на скамейке в душном холле и проверяла его домашние задания.
Гена сына любил. Только любил как-то на расстоянии, будто через стекло. Мог купить дорогой конструктор, мог посидеть рядом, когда Дима лежал с очередным гипсом. Но в травмпункт по ночам ездила Надежда, к врачам ходила Надежда, и в очередях на комиссию по инвалидности тоже сидела она.
— Опять в гипсе? — громко удивлялась Тамара Петровна на каждом семейном празднике. — Надя, ты за ребёнком вообще смотришь? Я Гену вырастила, и ни одного перелома!
— А гаражи? — не выдержала однажды Надежда.
— Это другое! — возмутилась свекровь. — Это он хулиганил, а твой на ровном месте ломается.
«Твой», — отметила про себя Надежда. Внуком свекровь называла Диму только при соседях.
Хуже всего было то, что Надежда и сама наполовину верила Тамаре Петровне. Генетик ведь честно сказала: у мамы признаков не нашли, но полной гарантии осмотр не даёт. А вдруг всё-таки от неё? Каждый новый гипс Надежда записывала на свой счёт. Даже младшая сестра Лена, когда собралась рожать, съездила на консультацию в Москву и отдала за анализы приличные по тем временам деньги.
— Мало ли, Надь, — оправдывалась она. — Тамара Петровна же всем рассказывает, что у нас в роду что-то нехорошее. Я ночами не спала.
Анализы у Лены оказались чистыми, Варя родилась крепкой, как репка, и за пятнадцать лет не сломала даже ногтя. Тамара Петровна прокомментировала это коротко: «Повезло».
А потом, к удивлению всех, кроме генетика, Дима начал крепнуть. Годам к пятнадцати переломы почти прекратились, как будто кости наконец вспомнили, зачем они нужны. Он окончил колледж, потом заочно институт, устроился в проектное бюро и теперь чертил вентиляцию для торговых центров. Ростом не вышел, зато характером получился спокойный и упрямый, весь в мать. Появилась у него и девушка, Настя, хорошая, серьёзная, и Надежда уже потихоньку прикидывала, где молодые будут жить.
На юбилее Тамары Петровны, когда той исполнялось семьдесят, восемнадцатилетний Дима вышел на кухню за минералкой и услышал разговор, который ему слышать не следовало.
— Гена, тебе сорок пять, ты мужчина ещё в самом соку, — вполголоса убеждала сына свекровь. — Найди себе нормальную, здоровую. Она тебе нормальных детей нарожает. А с этой так и будешь до пенсии по травмпунктам кататься.
Гена что-то промычал, но возражать не стал.
Вечером дома Дима долго молчал, а потом спросил у матери:
— Мам, а я, значит, ненормальный?
Надежда тогда не нашлась, что ответить. А через полгода Гена собрал вещи. Говорил он про то, что чувства прошли, что жизнь одна, что он устал, что у них в доме всё время пахнет больницей, хотя больницей у них не пахло уже лет шесть. Про Кристину, бухгалтера со своей работы, он упомянул только в самом конце, как бы между прочим.
Развелись быстро, через загс: оба были согласны, а Дима к тому времени стал совершеннолетним. Квартира досталась Надежде по наследству ещё до брака и разделу не подлежала. Машину, купленную в браке, договорились оставить Гене, так что он ушёл с ней, с телевизором и коробкой инструментов. Тамара Петровна, по слухам, ходила именинницей и рассказывала знакомым, что сын наконец-то начнёт жить по-человечески.
— Он мне сказал, что это у Димы от вас, — говорила теперь в трубку Кристина. — Что это по вашей линии, что бабушка у вас какая-то больная была. Я и не переживала, когда забеременела. Мне даже в голову не пришло врачу сказать.
Надежда слушала и думала сразу о двух вещах. Где-то в глубине души маленькая злая Надя потирала руки и приговаривала, что есть на свете справедливость. А взрослая Надежда Сергеевна думала про четырёхмесячного мальчика в гипсе, которому вся эта семейная бухгалтерия была совершенно ни при чём. Он сейчас, наверное, плакал тонко и без остановки, как когда-то плакал Дима.
Взрослая Надежда, как обычно, победила, хотя маленькая обиделась.
— Записывайте, — сказала она. — Одежду покупайте только на кнопках, через голову ничего не тяните, на маркетплейсе таких бодиков полно. За ручки и ножки его не берите, поднимайте целиком: одна ладонь под спинку, другая снизу. Ванночку лучше с горкой. И под мышки не поднимайте, никогда. Травматолога я вам дам хорошего, он Диму с семи лет вёл, сейчас в областной больнице работает. Скажете, что от меня, он поймёт.
Кристина старательно записывала, иногда переспрашивала, и по голосу было слышно, что ей становится легче. Надежда это тоже помнила: когда тебе впервые говорят что-то конкретное, а не «надо было лучше смотреть», это как глоток воздуха.
— А Гена обследовался? — спросила Надежда, когда список закончился.
— Говорит, здоров, — вздохнула Кристина. — Говорит, в армии служил, и никто ничего не находил.
— Это у него пластинка такая, двадцать лет одна и та же, — усмехнулась Надежда. — Кристина, а вы ему в глаза внимательно смотрели? Белки у него какие?
В трубке помолчали.
— Голубоватые вроде, — неуверенно сказала Кристина. — Мне казалось, это красиво.
— Мне в двадцать три года это тоже нравилось. А телевизор он громко смотрит?
— Соседи по батарее стучат. Он говорит, у них стены тонкие.
— А про шрам на левой руке что рассказывал?
— Что с гаражей прыгал, — ответила Кристина и вдруг сама рассмеялась, коротко и зло. — Господи, Надежда Сергеевна, да что ж это такое…
— Вот и Дима у нас с гаражей не прыгал, а ломался, — сказала Надежда. — Вам сейчас врачи наверняка предложат анализ, сейчас такие делают, не то что раньше. Пусть Гена тоже сдаст. Мне в своё время не хватило характера его заставить, а у вас, я слышу, хватит.
— Ещё как, — пообещала Кристина. — Он у меня или сам пойдёт, или я его туда в коляске вместо Тимоши довезу.
Кристина позвонила через три недели, и голос у неё был уже совсем другой: деловой, собранный, с металлом.
— У Тимоши анализ пришёл, ещё в перинатальном центре брали. Нашли поломку, — сообщила она. — Потом проверили меня и Гену. У меня ничего. А Гена сначала кричал, что не пойдёт, что лаборатории только деньги тянут. Я сказала: тогда переезжай к маме и там считай себя здоровым. Пошёл как миленький, восемь тысяч я сама заплатила.
— И что? — спросила Надежда, хотя ответ уже знала.
— Врач сказала: «У вашего мужа лёгкая форма, он прожил с ней всю жизнь и не знал, так бывает. Детям это передаётся с вероятностью половина на половину». А ещё велела ему слух проверить и кости, в его возрасте это уже важно.
Надежда положила трубку и долго сидела на кухне, ничего не делая. Двадцать лет она каждый гипс записывала на свой счёт, а теперь этот счёт вдруг взяли и закрыли, даже не спросив её.
Через неделю Дима, не советуясь с матерью, сам сходил и сдал анализ. Принёс бумажку и положил на стол.
— Та же самая, мам, — сказал он. — Буква в букву, как у Тимохи. Врач сказала, что это одна семейная поломка, тут и гадать нечего.
— Зачем тебе? — удивилась Надежда. — Мы же и так всё про тебя знали.
— Мне с Настей через год жениться, — серьёзно ответил сын. — Я хочу знать честно, откуда это идёт, а не кто кому что говорил. И чтобы ты больше не думала, что это ты.
Надежда отвернулась к плите и долго мешала гречку, которая в этом совсем не нуждалась.
А в субботу пришёл Гена. Позвонил в домофон, потом долго мялся на лестничной площадке, будто первый раз оказался в этом подъезде. Постарел он за эти годы заметно: полысел, обрюзг, а на «здравствуй» переспросил «что?», хотя Надежда сказала громко.
— Можно войти? — спросил он наконец.
— Проходи, раз пришёл, — пожала плечами Надежда. — Только разуйся, я полы мыла.
Он сел на краешек дивана, на котором когда-то любил лежать после работы, и уставился на свои носки.
— Надь, я правда не знал, — сказал он.
— Ты не хотел знать, Гена, — спокойно ответила Надежда. — Это разные вещи. Тебя двадцать лет назад один раз попросили сходить к врачу. Один раз, на полчаса. Ты не пошёл, потому что мама сказала, что у вас кровь чистая.
— Мать говорила…
— Тебе сорок девять лет, Гена, а ты всё на маму киваешь, — перебила Надежда. — Знаешь, сколько раз я себя за эти годы виноватой считала? За каждый перелом, за каждый гипс. Лена анализы сдавала, Варю рожать боялась. А ты молчал и ездил в гараж полки прибивать.
Гена потёр шрам на руке. Видимо, теперь этот шрам и ему самому казался не таким уж хулиганским.
— Я в детстве четыре раза ломался, — признался он. — Мать говорила, это потому, что я непоседа. И что рассказывать никому не надо, а то в школе дразнить будут. Я и привык помалкивать.
— Удобная привычка, — вздохнула Надежда. — А Кристине зачем сказал, что это от меня?
— Так мать же… — начал было Гена и сам осёкся.
Он посидел ещё, повздыхал, а потом всё-таки попросил о том, ради чего, видимо, и пришёл.
— Ты Кристине помоги, а? Она молодая, не справляется. Ночами не спит, всего боится.
— Мне тоже никто не помогал, и ночами я тоже не спала, — заметила Надежда. — Но ты не волнуйся, помогу. Только не тебе, а ребёнку. Тимоша ни в чём не виноват. Он даже в том не виноват, что бабушка у него такая.
— Мать не верит, — пожаловался Гена. — Говорит, анализы врут, что это всё ради денег и что мы с Кристиной сговорились.
— С Кристиной? — удивилась Надежда. — А Дима? А я? Мы тоже сговорились? Большой у нас заговор получается, Гена. Международный.
Тётя Зина позвонила сама, через пару дней. Зинаида Петровна была младшей сестрой свекрови, жила в райцентре за двести километров и в город выбиралась редко. Надежду она всегда любила, на свадьбе громче всех кричала «горько», а при встречах совала Диме в карман то шоколадку, то сотню.
— Надюша, это я, тётя Зина, — начала она без предисловий. — Ты прости, что я так сразу. Мне Тома звонила, жаловалась. Говорит, у Генки от новой жены ребёночек больной родился, и это всё её родня, дурная кровь. Я ей говорю: Тома, ты с ума сошла? А Витька наш?
— Какой Витька? — не поняла Надежда.
— Да брат наш, старший, — удивилась тётя Зина. — Ты разве не знаешь? Он до пятнадцати лет из гипса не вылезал. Мама его зимой на санках в школу возила, а летом на руках таскала. И сама мама к сорока годам оглохла, а белки у неё были голубые-голубые, как у Генки. Да и Тома в девках руку два раза ломала, один раз просто на крыльце поскользнулась.
Надежда слушала и не перебивала, а про себя отметила, что даже санки в этой истории были те же самые.
— Мама нам строго-настрого наказывала: никому ни слова, — продолжала тётя Зина. — Говорила, если узнают, замуж никто не возьмёт, скажут, что семья порченая. Время такое было, деревня, все про всех всё знают. Мне-то повезло, я ни разу ничего не сломала, и детки у меня крепкие. А Тома так всю жизнь и молчала. Я думала, она хоть тебе сказала, когда Димка-то родился…
— Нет, Зинаида Петровна, — ответила Надежда. — Мне она сказала, что это от моей бабушки. И повторяла двадцать лет.
Тётя Зина надолго замолчала, и Надежда даже решила, что связь оборвалась.
— Ох, Тома, Тома, — проговорила наконец тётя Зина. — Надюша, ты прости нас. Я ведь правда думала, что ты знаешь. Мне и в голову не приходило, что она на тебя всё валит.
Тамара Петровна пришла в следующее воскресенье, не предупредив. Позвонила в дверь в двенадцать дня, когда Дима как раз был дома, и стояла на пороге в парадном пальто с каракулевым воротником, будто явилась на приём к начальству.
— Я к внуку, — объявила она, не здороваясь с бывшей невесткой.
— Дима дома, проходите, — посторонилась Надежда.
Свекровь прошла на кухню, села за стол и долго поправляла слуховой аппарат. Аппарат появился у неё лет десять назад, и она всем объясняла, что это возрастное, а слух у неё, между прочим, получше, чем у иной молодёжи, просто врачи перестраховываются.
— Зинка вечно язык распускает, — начала она. — Наговорила вам с три короба, а вы и рады.
— Бабушка, — сказал Дима, садясь напротив. — Я анализ сдал. И папа сдал. И Тимоша. У всех троих одно и то же, буква в букву. Тётя Зина тут ни при чём.
Тамара Петровна поджала губы и уставилась на скатерть так внимательно, будто видела её впервые.
— Ну и что вы от меня хотите? — спросила она наконец. — Чтобы я на колени встала? В моём возрасте?
— Ничего такого, — ответила Надежда. — Я хочу, чтобы вы сказали это вслух. Двадцать лет вы мне говорили одну фразу, я её наизусть выучила. Теперь скажите правильную.
Свекровь молчала долго. Дима смотрел на неё, и Надежда вдруг заметила, что взгляд у сына сейчас точь-в-точь как у того травматолога двадцать лет назад: внимательный, тяжёлый и ничего не прощающий.
— Ну… может, и от нашей, — выдавила наконец Тамара Петровна.
— Бабушка, анализы не гадают, — тихо сказал Дима.
— От нашей это, от нашей родни, — сдалась свекровь и вдруг заговорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что потом не решится. — Меня мать так учила, понимаете? Никому и ни за что. Я когда за Колю замуж выходила, тряслась, что его мать узнает. Генку маленького в больницу в другой район возила, чтобы соседи не болтали. Он ломается, а я всем рассказываю, что хулиган. А как Димку в гипсе увидела, у меня внутри всё оборвалось. Думаю: опять, опять это. И будто мать за спиной стоит и смотрит. Мне проще было на тебя подумать. Ты чужая, а это своё, родное.
— Вам — да, — кивнула Надежда. — А мне двадцать лет было тяжело. Я в каждом травмпункте думала, что это я ему такое дала. Лена деньги на анализы отдавала, Варю рожать боялась. И бабушку мою вы на каждом празднике горбатой называли, а сами в её квартире из её сервиза чай пили.
— Я ж не со зла, — пробормотала Тамара Петровна.
— Да уж понятно, — неожиданно легко согласилась Надежда. — Вы со страху. Только страх ваш всем дорого обошёлся, и Кристине тоже. Знал бы Гена про себя, знала бы и она. Ей бы в роддоме сразу объяснили, как Тимошу держать, а не ждали, пока в травмпункте опеку позовут.
Свекровь посидела ещё немного, потом встала и долго возилась в прихожей с пуговицами пальто.
— Вы к Кристине-то съездите, — сказала ей вслед Надежда. — И ей то же самое скажите. Она про дурную кровь от вас тоже слышала.
Тамара Петровна ничего не ответила и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Кристина приехала через месяц, когда у Тимоши уже сняли гипс. Мальчик оказался крупный, щекастый, с серьёзными серыми глазами и голубоватыми, как у отца, белками. Сама Кристина при ближайшем рассмотрении оказалась не роковой разлучницей, а обычной уставшей молодой матерью с хвостиком на затылке и пятном от каши на свитере. Надежда при виде этого пятна неожиданно простила ей многое.
Кристина топталась посреди комнаты и не знала, куда положить сына, чтобы ничего не случилось.
— Давайте сюда, — сказал Дима и забрал брата. Взял он его правильно, целиком, одной ладонью под спинку, другой снизу, и Тимоша даже не пискнул. — Не бойтесь, Кристина, я знаю, как его держать. Меня самого так двадцать лет держали.
За чаем Кристина рассказывала новости.
— Тамара Петровна ко мне приезжала, — говорила она. — Постояла в прихожей, сказала, что, может, и погорячилась. На Тимошу посмотрела, даже прослезилась. А моя мама, Генина тёща, ей в ответ: «У нас в роду, Тамара Петровна, только характер дурной, и тот по отцовской линии». Гена потом полчаса не знал, куда себя деть.
— Помирились, значит? — улыбнулась Надежда.
— Какое там, — махнула рукой Кристина. — Соседке своей, тёте Вале, она теперь рассказывает, что это у Гены от отца, от покойного Николая Степановича. Мол, у Коли в роду какие-то хилые были.
Надежда так смеялась, что Тимоша посмотрел на неё с осуждением.
— Ну, Николаю Степановичу уже всё равно, его не обидишь, — сказала она, вытирая глаза. — Горбатого, как говорится, могила исправит. Только горбатой у нас всю жизнь была назначена моя бабушка, а она тут совсем ни при чём.
Перед уходом Кристина долго застёгивала Тимошу в комбинезон, на кнопках, как учили, и вдруг спросила, не поднимая головы:
— А можно я вам буду звонить? Иногда. Когда страшно станет.
— Звони, — сказала Надежда. — Мне в своё время позвонить было некому.
Когда за ними закрылась дверь, Надежда набрала сестру.
— Лен, помнишь, ты перед Варей анализы сдавала? — спросила она.
— Ещё бы не помнить, я тогда полторы зарплаты отдала, — фыркнула Лена.
— Можешь официально считать их выброшенными деньгами. Это было не наше и никогда нашим не было.
Лена помолчала, а потом сказала с таким торжеством, будто лично выиграла суд:
— Я знала! Я всегда говорила, что бабушка Тоня просто от огорода сгорбилась!
Надежда засмеялась и подумала, что бабушка Тоня, которая сорок лет простояла у станка и никому слова дурного не сказала, наверняка посмеялась бы вместе с ними. А ещё ей бы точно понравилось, что Варе, когда придёт время рожать, не придётся бегать по врачам и бояться прабабушкиной спины.
Больше к свекрови с золовкой ни ногой