— Я тут Кольке позвонил, он в субботу с Валей приедет, — сообщил Андрей, ещё не успев разуться. — И кафе на Садовой забронировал, «Берёзку». Отдельный зал, двадцать человек. Двадцать пять лет всё-таки, Ир, не шутка.
Ирина вытирала тарелку и продолжала её вытирать, хотя тарелка давно уже была сухой.
— Андрюш, ты же всегда говорил, что эти застолья — деньги на ветер, — осторожно напомнила она. — На двадцатилетие мы с тобой в кино сходили и шаурмы поели, и тебе понравилось.
— На двадцатилетие у нас на даче крыша текла, — отмахнулся муж. — А сейчас премию дали, можно и по-человечески. Настька с Димой будут, Колька с Валей, твои двоюродные, Люда твоя, мама, если доедет. Я и тамаде звонил, да передумал: дорого и глупо. Сам пару слов скажу.
— Ты сам будешь речь говорить? — не поверила Ирина. — Ты на Настиной свадьбе три слова произнёс, и одно из них было «горько».
— Вот и пора исправляться, — усмехнулся Андрей и пошёл в ванную мыть руки, насвистывая что-то из старого кино.
Романтиком Андрей не был никогда. Двадцать восемь лет он работал мастером на ТЭЦ, приходил домой в половине седьмого, ужинал, читал новости в телефоне и уходил в гараж, где у него вечно стояло что-нибудь разобранное. Цветы он дарил строго на Восьмое марта и на день рождения, всегда одинаковые — пять красных гвоздик, — пока Ирина лет десять назад не взмолилась, что с гвоздиками ходят к памятникам. С тех пор он покупал хризантемы, тоже пять штук и тоже без всякой фантазии. Зато за двадцать пять лет у них ни разу не капал кран, не искрила розетка и не скрипела дверь. Ирина привыкла к этому, как привыкают к батареям: тепло есть, и думать о нём незачем.
Ещё год назад она бы этой новости обрадовалась, позвонила бы Люде и побежала выбирать платье. Сейчас ей хотелось лечь, накрыться одеялом с головой и проснуться в понедельник, когда всё уже закончится.
Всё началось прошлой осенью, со встречи выпускников. Ровно тридцать лет назад их класс вышел из стен сорок второй школы, и Светка Гуськова, которая ещё в пионерах всех строила по росту, обзвонила, кого нашла, и собрала двадцать два человека в кафе у старого парка.
— Ирка, глянь, кто пришёл, — зашептала Светка, едва Ирина сняла пальто. — Сомов! Из Питера приехал, говорит, к маме, но я-то знаю, что ради нас.
Виталик Сомов в девятом классе был первым красавцем школы, пел под гитару на всех вечерах, и Ирина целый год носила в пенале его фотографию, аккуратно вырезанную из общей классной. Виталик об этом, разумеется, не знал, поскольку встречался тогда с девочкой из параллельного класса, а потом ещё с двумя.
За тридцать лет кудри у него поредели, но укладывать их он, видимо, научился мастерски. Пиджак сидел как влитой, одеколон чувствовался через три стула, а говорил он так, что все женщины за столом, от бывшей отличницы до бывшей двоечницы, слушали его, забыв про горячее.
— Ирка Белова, — протянул он, пересаживаясь поближе. — Ты не поверишь, я тебя с порога узнал. Ты одна тут совсем не изменилась.
— Не сочиняй, — засмеялась Ирина. — Я изменилась минимум на пятнадцать килограммов.
— Глаза те же, — серьёзно сказал Виталий. — Я ещё в школе на твои глаза заглядывался, только подойти стеснялся.
Ирина отлично помнила, как в школе он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло в кабинете химии, но слышать такое было приятно. Так приятно, что она весь вечер просидела рядом с ним, хохотала над его историями и не заметила, как пролетело время.
Андрей приехал за ней ровно в одиннадцать, как договаривались. Постоял в дверях, кивнул её бывшим одноклассникам и терпеливо подождал, пока Виталий подаст Ирине пальто и галантно поцелует ей руку.
— Это кто, учитель ваш? — поинтересовался он уже в машине.
— Одноклассник, Виталик Сомов, — ответила Ирина. — С чего ты взял, что учитель?
— Руки целует, как в кино про дворян, — пожал плечами муж и включил радио.
Через три дня Виталий написал ей в мессенджере. Выяснилось, что из Питера он вернулся насовсем, потому что «там всё сложилось не так», живёт пока у мамы, ищет себя и страшно скучает по родному городу. А ещё больше — по душевным разговорам, которых ему в жизни так не хватало.
— Понимаешь, Ирусь, вокруг столько людей, а поговорить не с кем, — жаловался он, когда они встретились в кофейне на другом конце города. — С первой женой разговоры были только про деньги, со второй — тоже про деньги. А с тобой можно про жизнь.
Про жизнь с Андреем и правда получалось не очень. Андрей мог весь ужин рассказывать про котлы и задвижки или про то, сколько стоит нормальный перфоратор, а на вопрос, о чём он мечтает, честно отвечал, что мечтает, чтобы на работе наконец перестали менять начальство. Виталий мечтал красиво: о домике у моря, о поездке по Италии, о том, чтобы однажды проснуться и начать всё с чистого листа.
Ирина потом и сама не могла внятно объяснить, как всё случилось. Ей было сорок семь, дочь выросла и вышла замуж, на работе в управляющей компании каждый день одно и то же, дома всё шло по накатанной, и вдруг рядом оказался человек, который смотрел на неё, как на девочку из девятого «Б». Она врала мужу, что задерживается на работе, что едет к Люде помогать с ремонтом, что записалась в бассейн лечить спину. Андрей верил, потому что за двадцать пять лет ни разу не поймал её на вранье, да и проверять кого-то было не в его характере.
Встречались они то в кофейнях, то у Виталия, когда его мама уезжала на выходные к сестре в область. Ирину это поначалу даже смешило: взрослый мужчина под пятьдесят, а свидания назначает по маминому расписанию.
— Мама у меня строгая, — смеялся Виталий. — До сих пор спрашивает, надел ли я шапку.
Однажды он попросил у неё тридцать тысяч «буквально до зарплаты», потому что в машине полетела какая-то важная деталь, а без машины ему никак. Ирина перевела деньги со своего накопительного счёта и даже не задумалась, откуда у человека, который ищет себя, возьмётся зарплата.
В конце декабря упала мама. Поскользнулась на крыльце собственного подъезда, где дворник с утра поленился посыпать песком, и пролежала на снегу минут двадцать, пока её не заметила соседка.
— В её возрасте такие переломы срастаются долго, — спокойно объяснил Ирине пожилой врач в приёмном отделении. — Месяца два она будет лежать, потом заново учиться ходить, и одну её оставлять нельзя.
Нина Петровна жила одна в двушке на другом конце города, и было понятно, что ухаживать за ней придётся Ирине. Она стояла в больничном коридоре, прикидывая, как будет мотаться через весь город после работы, когда подошёл Андрей.
— Забираем к нам, — сказал он так, будто речь шла о коробке с рассадой. — Положим в Настину комнату. Я уже нашёл по объявлению специальную кровать, с бортиками, завтра с Колькой привезём.
— Андрюш, это же не на неделю, — испугалась Ирина. — И потом, ты же маму мою знаешь, она тебе всю душу вымотает.
Нина Петровна двадцать пять лет называла зятя не иначе как «этот твой», при каждом удобном случае вспоминала, что дочь могла выйти за сына директора хлебозавода, а после каждого его ремонта проводила пальцем по шкафам, проверяя, не осталась ли пыль.
— Ничего, мы с ней за столько лет друг к другу притёрлись, — хмыкнул Андрей. — Посмотрим, кто кого перетерпит.
Следующие два месяца Ирина потом вспоминала как самые тяжёлые и самые важные в своей жизни. Андрей собрал кровать, прикрутил в ванной поручни, договорился на работе, чтобы его ставили только в дневные смены. Ночью, если Ирина спала слишком крепко, к тёще вставал он, без единого слова делал всё, что нужно было сделать, и терпеливо выслушивал, что суп пересолен, телевизор орёт, а сам он всё делает не так, как делал покойный Ирин папа.
— Андрей, от окна дует, — капризничала Нина Петровна.
— Сейчас заклеим, мама, — отвечал он и шёл в кладовку за скотчем.
За двадцать пять лет Ирина ни разу не слышала, чтобы он называл её мать мамой.
А Виталий звонил и обижался.
— Ирусь, я соскучился, ты совсем пропала, — тянул он в трубку. — У меня два билета в филармонию на субботу, там Рахманинов. Ты же любишь Рахманинова.
— Виталь, какая филармония, у меня мама лежачая, — объясняла Ирина, спустившись к почтовым ящикам, чтобы дома не услышали.
— Ну и что? У тебя же муж есть, пусть посидит с ней пару часов, — искренне не понимал Виталий. — Ты тоже имеешь право на личную жизнь, нельзя себя хоронить.
Ирина даже не сразу нашлась, что ответить. Она пыталась представить, как говорит Андрею: «Посиди с моей мамой, а я схожу на Рахманинова с другим мужчиной». Картина получилась такой дикой, что Ирина рассмеялась в голос, и соседка с пятого этажа, проходившая мимо с мусорным пакетом, посмотрела на неё с большим подозрением.
— Ты чего смеёшься? — обиделся Виталий.
— Да вот поняла кое-что, — ответила Ирина. — Всё, Виталик, больше не звони.
Он, конечно, звонил ещё. Писал длинные сообщения про то, что она испугалась настоящих чувств, потом короткие — про то, что она такая же, как все. Про тридцать тысяч ни в длинных, ни в коротких сообщениях не было ни слова. Ирина заблокировала его везде, где только было можно, и в конце февраля, когда мама впервые сама дошла до кухни, держась за Андреев локоть, ей уже казалось, что всё это было не с ней.
Только жить, как раньше, у неё не получилось.
Ирина вдруг разглядела мужа, будто двадцать пять лет он стоял у неё за спиной, а теперь вышел вперёд. Она замечала, как он морщится, когда пьёт слишком горячий кофе, как напевает в гараже Высоцкого, безбожно перевирая слова, как по-мальчишески радуется, когда находит в коробке нужный болт. Она стала встречать его с работы в прихожей, хотя раньше и голову от телевизора не поворачивала. Купила ему к весне новую куртку, хорошую и недешёвую, и Андрей долго вертел её в руках, разыскивая ценник.
— Ир, у нас что, праздник какой-то? — с подозрением спрашивал он.
— А без праздника нельзя? — улыбалась Ирина.
— Можно, но ты лучше предупреждай заранее, — неуверенно соглашался муж. — А то я пугаюсь.
Нина Петровна к весне вернулась к себе, ходила с палочкой и звонила дочери каждый вечер. Про зятя она теперь говорила исключительно «Андрюша», и Ирину это трогало до слёз.
Настя, приехавшая как-то в субботу, застала маму за глажкой отцовских рубашек и долго не могла прийти в себя.
— Мам, ты что, ему на неделю вперёд гладишь? — изумлялась дочь. — Ты же всю жизнь говорила, что у папы руки есть и утюг тоже есть.
— Пусть ходит красивый, — пожимала плечами Ирина.
— У вас с папой там второй медовый месяц, что ли? — хихикнула Настя. — Мне Дима сам рубашки гладит, а я, выходит, плохая жена.
Ирина смеялась вместе с дочерью, а ночью лежала рядом с храпящим мужем и не могла уснуть. Любовь, которая вдруг свалилась на неё в сорок восемь лет, оказалась очень тяжёлой. Чем сильнее она любила Андрея, тем гаже было вспоминать кофейню на другом конце города, мамины выходные у сестры и тридцать тысяч «до зарплаты». Каждое его «Ириш, хозяйка ты моя» ложилось на плечи, как мешок с цементом, и мешков с каждым днём становилось всё больше.
Иногда ей казалось, что она потихоньку сходит с ума. Она вздрагивала, когда у мужа звонил телефон, и подолгу разглядывала его лицо, пока он спал. А однажды в «Ленте» на выезде из города увидела у кассы знакомые кудри. Виталий катил тележку, а рядом семенила сухонькая старушка в берете и громко выговаривала ему, что он опять взял не тот кефир. Ирина нырнула за стеллаж с соленьями и простояла там минут двадцать, пока сотрудница в форменной жилетке не поинтересовалась, будет ли она что-нибудь брать или так и останется тут жить. Ирина со страху взяла три килограмма квашеной капусты, которую у них в доме никто не ел.
— Ты, мать, к зимовке готовишься? — удивился вечером Андрей, обнаружив в холодильнике три пакета. — Или мы теперь на одной капусте живём?
— Акция была, — соврала Ирина и тут же почувствовала себя ещё хуже, потому что теперь даже про капусту приходилось врать.
Подруга Люда, которой Ирина однажды вечером выложила всё как на духу, отреагировала мгновенно.
— Даже не думай, — постучала она пальцем по столу. — Слышишь меня? Унеси это с собой в могилу.
— Люд, я так больше не могу, — призналась Ирина. — Он мне в глаза смотрит, а я как будто ему в суп плюю.
— Плюнула ты уже, — отрезала подруга. — А теперь хочешь, чтобы он ещё и узнал, что суп с добавкой? Ирка, я два раза замужем была, я в этом деле профессор. Мужику такая правда нужна, как корове седло. Он тебя любит, ты его любишь, всё закончилось. Виталик твой ищет себя у мамы, вот пусть там и ищет.
— А если узнает? — не унималась Ирина.
— От кого, от Сомова? — фыркнула Люда. — Сомов скорее себе год рождения в паспорте исправит, чем признается, что одноклассницу на тридцать тысяч развёл. Нет, Ира. Если тебя так совесть грызёт, сходи в церковь, батюшке расскажи, у него работа такая — выслушивать. А мужика не трогай.
В церковь Ирина сходила. Поставила свечку, постояла, послушала хор, но легче не стало. К батюшке она так и не подошла, потому что вдруг поняла: прощение ей нужно совсем не от него.
И вот теперь Андрей, который за всю жизнь не сказал ни одного тоста длиннее «ну, будем», собрался говорить речь.
Готовился он основательно, как ко всему. Ирина видела, как он что-то пишет в блокноте, куда раньше записывал только показания счётчиков, а потом прячет блокнот во внутренний карман. Всю неделю после ужина муж уходил в гараж и задерживался там дольше обычного.
В четверг, за два дня до праздника, Ирина понесла ему термос с горячим кофе и котлеты в контейнере, потому что к вечеру уже подмораживало. Ворота гаража были приоткрыты, и голос мужа она услышала раньше, чем успела постучать.
— Дорогие гости… нет, как-то по-казённому, — бормотал Андрей. — Значит, так. Я человек простой, говорить не умею, все знают. Двадцать пять лет мы с Ирой. И все двадцать пять лет я знаю: что бы ни случилось, за спиной у меня Ира. На работе авария — я спокоен. Дочка болеет — я спокоен. Потому что дома у меня надёжно… Тьфу ты, будто про сейф сказал. Ладно, пусть будет надёжно, посмеются и ладно.
Ирина тихонько поставила термос у ворот и ушла домой, так и не постучав. В прихожей она опустилась на табуретку прямо в куртке и просидела так, пока не вернулся Андрей.
— Ир, это ты мне термос оставила? — удивился он с порога. — Выхожу, а он у ворот стоит, как подкидыш. Ты чего в куртке сидишь? Случилось что?
— Андрюш, нам надо поговорить, — сказала Ирина и сама удивилась, как спокойно у неё это получилось.
Он присел напротив, на обувную полку, и она рассказала ему всё. Про встречу выпускников и кофейню на другом конце города, про мамины выходные у сестры, про филармонию и тридцать тысяч. Говорила долго, сбивалась, начинала заново, а Андрей всё это время сидел и разглядывал свои ботинки.
— И сколько это продолжалось? — спросил он, когда она наконец замолчала.
— С октября до конца декабря, — тихо ответила Ирина. — Как только мама упала, я всё закончила.
— Значит, пока я твоей маме поручни в ванной прикручивал, ты ему сказала, что всё, — усмехнулся Андрей одним уголком рта. — Ну, спасибо, хоть тогда.
— Андрей, я не прошу, чтобы ты меня простил, — торопливо заговорила Ирина. — Я понимаю, что такое не прощают. Ты имеешь право уйти, меня выгнать, на развод подать, что угодно. Я просто больше не могу врать. Ты там речь репетируешь, а я…
— Да догадывался я, Ира, — перебил он.
Ирина замолчала на полуслове.
— Не дурак же, — продолжал Андрей, по-прежнему глядя в пол. — Бассейн у неё, спину лечит. А сумка твоя с купальником три месяца в шкафу на одном месте стояла, я её сам туда ставил, когда полку прибивал. И этого твоего, с пальто, я ещё в кафе разглядел. Думаю: ну, бывает, повертится и перестанет. Потом гляжу — ты вернулась, сама не своя, рубашки мне гладишь, куртку покупаешь. Ну, думаю, перебесилась. А раз молчит, значит, ничего и не было.
— Почему же ты мне ничего не сказал? — еле слышно спросила Ирина.
— А зачем? — Андрей впервые за весь разговор поднял на неё глаза. — Пока ты молчала, этого как будто и не было. А теперь ты мне это прямо в руки отдала. И куда мне с этим идти? Ты ведь не мне рассказала, Ира. Ты себе рассказала. Тебе полегчало? Вот и хорошо. А мне теперь с этим жить.
Он поднялся, снял с вешалки старую рабочую куртку, а новую, подаренную весной, оставил висеть на крючке.
— Я к Кольке поеду, — сказал Андрей уже в дверях. — В субботу в «Берёзке», как договаривались. Людям ничего говорить не будем, нечего им.
Две ночи Ирина почти не спала. Андрей на звонки не отвечал, а в пятницу вечером позвонила Валя, жена Кольки.
— Ир, у вас что там стряслось? — допытывалась она вполголоса, явно прикрывая трубку ладонью. — Андрей ночью приехал, слова не сказал, с утра дрова колет. У нас их теперь на три зимы вперёд, Колька ему говорит: брат, оставь хоть соседям на растопку. А он молчит и колет.
— Всё нормально, Валь, на работе у него неприятности, — ответила Ирина и снова соврала, хотя обещала себе больше этого не делать.
В субботу в «Берёзке» всё было как положено: белые скатерти, золотистые шары с цифрой двадцать пять, которые накануне надувала Настя, нарядная родня и Люда в новом синем платье. Андрей приехал вместе с братом, гладко выбритый, в костюме, при всех поцеловал жену в щёку и отодвинул ей стул. Никто ничего не заметил, кроме Люды, которая весь вечер косилась то на подругу, то на её мужа, будто ждала, что кто-нибудь сейчас перевернёт стол.
— Горько! — заорал после третьего тоста Колька, и гости дружно подхватили.
Андрей встал, наклонился и поцеловал жену, коротко и аккуратно, будто расписался в ведомости. Гости захлопали и начали было считать, но досчитать не успели.
— Пап, а речь? — вспомнила Настя. — Мама говорила, ты целую неделю готовился!
Ирина уставилась в свою тарелку с жульеном. Андрей поднялся с рюмкой, обвёл глазами стол и откашлялся.
— Я человек простой, говорить не умею, все знают, — начал он, и Ирина узнала первую фразу. — Двадцать пять лет прожили. Дочку вырастили, хорошую. Всякое было за двадцать пять лет. В общем, будем.
Он выпил и сел. Родня на мгновение растерялась, а потом Колька захохотал и захлопал в ладоши.
— Вот это по-нашему, брат! Коротко и по делу! А то некоторые по полчаса говорят, пока водка греется!
Засмеялись все, кроме Ирины. Она видела, как Андрей вытащил из кармана носовой платок, а вместе с ним выпал сложенный вчетверо листок из блокнота. Муж поднял его, не разворачивая, и сунул обратно.
После кафе Андрей снова уехал с братом в деревню.
— Колька баню затеял перекрывать, одному ему не управиться, — объяснил он жене при родне, и никто не удивился, только Валя посмотрела на Ирину долгим понимающим взглядом.
— Мам, а чего папа сразу после юбилея к дяде Коле сорвался? — спросила вечером по телефону Настя. — Баню перекрывать в конце октября?
— Папа у нас человек увлечённый, — нашлась Ирина. — Если загорелся, его не остановишь.
Андрей вернулся через девять дней, в воскресенье вечером. Поставил сумку у порога, долго разувался, потом прошёл на кухню и сел за стол.
— Я подумал, — сказал он, не глядя на жену. — Двадцать пять лет на помойку выбрасывать не буду. Насте это не нужно, Нине Петровне тоже, она ко мне только-только привыкла. Да и мне в пятьдесят один год заново начинать неохота, я не Сомов твой, чтобы себя искать. Простил я тебя, Ира. Живём дальше.
Ирина кинулась к нему, но он мягко отстранился и пошёл в ванную.
— Андрюш, давай поговорим, — попросила она ему в спину.
— А о чём тут говорить? — не оборачиваясь, ответил муж. — Сказал же, что зла не держу. Ужинать будем?
Жизнь и правда пошла дальше. Андрей ходил на работу, возвращался в половине седьмого, ужинал и уходил в гараж. Он починил дверцу кухонного шкафа, которая давно перекосилась, свозил Нину Петровну на дачу забрать последние банки, а на день рождения подарил Ирине хорошие зимние сапоги, которые она давно присматривала. Ни разу он не вспомнил ту историю, ни разу не упрекнул и не повысил голоса. Со стороны казалось, что в их семье ничего не случилось.
Разницу видела только Ирина.
Раньше он звал её Иришей, Ирочкой, хозяйкой, а теперь звал Ирой, и только по делу. Раньше, если она задерживалась на работе хоть на полчаса, он звонил и спрашивал, не встретить ли её у остановки. Однажды она нарочно пришла на полтора часа позже, и за весь вечер телефон так и не зазвонил.
— Почему ты не позвонил? — не выдержала Ирина. — Я ведь могла упасть, мало ли что.
— Ты взрослый человек, — спокойно ответил Андрей, не отрываясь от новостей в телефоне. — Где была, там и была. Это не моё дело.
Когда у неё за ужином пиликал телефон, он демонстративно отворачивался, чтобы не видеть экран, и от этой вежливости Ирине хотелось выть. После каждого ужина он говорил «спасибо», как в заводской столовой. А через две недели перенёс подушку и одеяло в Настину бывшую комнату, объяснив, что храпит и не даёт ей высыпаться перед работой.
— Андрей, ты двадцать пять лет храпел, и мне это не мешало, — попыталась возразить Ирина.
— Значит, двадцать пять лет и мешало, просто ты молчала, — пожал он плечами. — Ты же у нас молчать умеешь.
Ирина пробовала по-всякому. Готовила его любимые голубцы, звала в кино, предлагала взять отпуск и съездить вдвоём в Карелию, куда они собирались ещё с Настиного детства. Андрей голубцы ел и хвалил, в кино не шёл, потому что устал, а про Карелию сказал, что там сейчас темно и сыро и нечего деньги выбрасывать. Однажды вечером она не выдержала и разрыдалась прямо у плиты.
— Накричи на меня! — требовала Ирина, захлёбываясь слезами. — Тарелку разбей, обзови как хочешь, уйди хоть на месяц, только не будь таким! Ты же меня не простил, ты меня терпишь, как соседку по коммуналке!
— Я тебе слова плохого не сказал, — устало ответил Андрей и протянул ей кухонное полотенце. — Не пью, не гуляю, зарплату домой несу. Чего тебе ещё надо? Чтобы как раньше было? Как раньше уже не будет, Ира. Это ты сама решила, когда в кофейню к этому своему пошла. А я просто живу с тем, что ты мне принесла.
— Ну и чего ты добилась? — вздыхала Люда, когда за неделю до Нового года Ирина снова сидела у неё на кухне. — Я ж тебя предупреждала. Мужики правду не переваривают, у них от неё изжога на всю оставшуюся жизнь.
— Лучше бы он ушёл, — призналась Ирина. — Честное слово, Люд. Лучше бы кричал, мои вещи с балкона выкидывал, на развод подал. Я бы знала, что получила по заслугам, и как-нибудь с этим жила. А он меня простил, и всё. Будто дверь закрыл, а ключ себе в карман положил. Живу с ним в одной квартире, как с соседом, который вежливо здоровается на лестнице.
— Так, может, и правда развестись? — осторожно предложила подруга. — Дочь взрослая, квартиру поделите.
— Он не хочет, — покачала головой Ирина. — И я не хочу. Я его люблю, понимаешь? Так, как за двадцать пять лет ни разу не любила. Только ему это теперь не нужно.
Люда долго молчала, крутила в руках чашку, а потом сказала то, чего Ирина от неё никак не ожидала:
— Знаешь, Ир, может, ты и правильно сделала, что сказала. Он ведь всё равно знал. Только раньше он один с этим жил, а теперь вы вдвоём. Может, так оно и честнее.
— Наверное, — невесело усмехнулась Ирина. — Только мне домой идти не хочется, Люд. В собственную квартиру, где всё починено и ничего не капает.
Перед Новым годом Ирина затеяла стирку и сняла с вешалки старую рабочую куртку мужа, в которой он теперь ходил даже в мороз. Новая, подаренная весной, так и висела рядом нетронутой. В кармане зашуршала бумага. Это был тот самый листок из блокнота для показаний счётчиков, исписанный крупным Андреевым почерком, с зачёркиваниями и стрелочками. «За спиной у меня Ира», — было написано там, а чуть ниже, обведённое два раза, стояло слово «надёжно».
Ирина перечитала листок, сложила его по старым сгибам и положила обратно в карман. Куртку она стирать не стала, повесила на место. Из Настиной комнаты доносился храп мужа, ровный и спокойный, как все двадцать пять лет, только теперь его было слышно через стенку. Её простили, и обижаться было не на кого. Только нести это прощение оказалось куда тяжелее, чем всё то, о чём она когда-то молчала.
– Тебе жалко, что ли? – Брат взял «Весту», а я 6 лет оплачивала аптеку отцу. Пришлось сесть за расчеты