На столе у Ирины Викторовны стоял холодец на блюде из гостевого сервиза, и это означало, что разговор будет серьёзным.
Посуду с золотым ободком мать достала из серванта впервые с зимы.
Пульт от телевизора лежал возле солонки, завёрнутый в целлофан, чтобы кнопки не затирались.
На подоконнике стояла рассада перца в стаканчиках из-под йогурта.
Женя приехала раньше всех и сразу взялась резать свой тминный хлеб.
— Женя, сядь ты уже, — сказала мать. — У меня батон купленный есть.
— Он мягкий, мам. Ты от такого потом целый вечер жалуешься.
— Я не жалуюсь. Я просто говорю, как есть.
Влад явился к трём, в белых кроссовках, с вейпом, который крутил в пальцах, будто фокусник монету. Подтянул к себе холодец и заговорил не раньше, чем доел.
— Короче, я чисто по-родственному, без душниловки, — начал он. — Через месяц подают в суд, и у мамы забирают квартиру.
— В каком смысле забирают? — Женя опустила нож.
— Я два года назад занимал под неё. Оформил трёшку в залог, человек дал наличными под расписку, всё по-людски. Теперь надо вернуть три двести.
— Три миллиона двести тысяч? Влад, ты в своём уме? Ты заложил единственное жильё матери и молчал два года?
— Я не молчал, я решал. У меня была точка с шаурмой и склад под маркетплейсы. Не зашло. Рынок такой, Женёк, не я его придумал.
Мать поставила на скатерть пузырёк корвалола, отсчитала капли в стакан и выпила так, чтобы видели все.
— Я не требую, — произнесла она. — Я прошу. Я в этой квартире сорок три года. Меня отсюда вынесут только вперёд ногами.
— Мам, никто тебя не вынесет. Просто надо понять, что за расписка и какие там проценты.
— Понимать поздно, — Влад положил вейп на скатерть. — Есть выход простой. Продай пекарню. Сорок метров на первой линии в новом доме. Там цена живая, покупатели в очередь встанут. Отдадим долг, и мама спит спокойно.
— Я эти сорок метров год назад в ипотеку взяла. Три года до этого ночами хлеб пекла на съёмной кухне, чтобы первый взнос собрать.
— Так я ж не чужой человек прошу.
Роман оторвался от телефона, где шёл хоккейный обзор, и сказал, как всегда:
— Жень, давай без нервов. Поедим сначала, потом разберёмся.
Влад тем временем набрал номер Оксаны и положил телефон на стол, включив громкую связь.
— Зайка, мне Влад всё рассказал, я полдня плачу, — зазвучало из динамика. — Жень, семья важнее хлеба. Мать есть мать. Я тебе покупателя найду, у меня знакомых полгорода.
— Оксана, ты в деле со мной. Ты правда предлагаешь продавать?
— Я вложила только на рекламу, солнышко, я тут мелкая сошка. Как ты скажешь, так и будет. Просто не хочу, чтобы ты потом себя казнила.
Женя двадцать лет проработала администратором в стоматологии на Декабристов.
Она записывала мысли в заметки телефона и извинялась перед курьерами за тяжёлые пакеты.
Доедала за всеми, чтобы не пропало. В девять лет она выиграла районную олимпиаду и получила велосипед, который мать через неделю отдала Владу со словами «ему нужнее, он мальчик».
С того дня Женя считала свои вещи взятыми напрокат.
В пять утра в пекарне пахло тмином и свежим хлебом. Женя включила салатовый миксер и проверила закваску в банке — трёхлетнюю Фросю, которую кормила ржаной мукой утром и вечером.
Затем сняла с холодильника стикеры с предзаказами. Соня приехала к шести с ноутбуком.
— Мам, ты правда собираешься продавать?
— Сонь, бабушка может лишиться квартиры.
— Из-за дядиного долга. Она заложила квартиру, но долг не её. Ты понимаешь разницу?
— Понимаю. Но ей семьдесят четыре, и она одна.
— Она знала, что подписывает. Знала, что закладывает квартиру. И два года тебе ничего не говорила.
— Не начинай.
— Я не начинаю, я считаю. Ты платишь ипотеку — сорок две тысячи в месяц. Выручка растёт, предзаказы у тебя на две недели вперёд. Если продашь помещение, вырученных денег хватит только на закрытие ипотеки. На чужой долг ничего не останется, а проценты по нему продолжат капать. К тому же помещение под обременением: без согласия банка сделка не пройдёт.
Покупатель нашёлся через два дня. Позвонил мужчина лет тридцати, представился Арсением. Говорил вежливо и напористо, без лишних слов.
— Евгения, я подбираю помещение под кофейню. Ваше подходит. Готов взять его с мебелью и печами.
— Сколько вы готовы предложить?
— Скажу прямо, чтобы не тратить время. На треть ниже вашей цены. Зато расчёт наличными и сделка завтра — без банков и долгого ожидания.
— Это очень низко, Арсений.
— Это быстро. У вас же месяц, насколько я понял. Скорость стоит денег.
— Откуда вы знаете про месяц?
— Рынок маленький, — усмехнулся он. — Давайте встретимся, обсудим всё лично.
Женя согласилась на встречу. Она уступила раньше, чем успела всё обдумать, — по привычке.
Через день Соня позвонила из редакции, где готовила контент для сети автосервисов.
— Мам, сядь. Я зашла в аккаунт пекарни: я больше не администратор, владелец сменился. Привязана новая почта, её создавала не я. Мы ведь изначально завели его на Оксанину почту, помнишь? Она просто перевела его на другой адрес.
— Может, сбой?
— Мам, у меня ещё остался доступ к нашей общей папке в облаке. Там лежит выгрузка базы предзаказов: девятьсот клиентов с телефонами. Выгрузка сделана в прошлый вторник, в одиннадцать вечера. Не мной.
— У Оксаны тоже был доступ к папке.
— Вот и я о том же.
В субботу на фермерском маркете у Колхозного Женя стояла с двумя лотками подового хлеба и увидела листовку на соседнем столике.
Знакомый шрифт. Знакомая коричневая корочка на фотографии — этот снимок когда-то сделала Соня.
Ниже значилось: скоро открытие «Корочки». Адрес незнакомый: Чистопольская, другой район.
— Девушка, а кто это раздаёт?
— Молодой парень приносил. Арсений, кажется. Сказал, вторая точка открывается.
Вечером Соня нашла Арсения в соцсетях за двадцать минут.
— Мам, он сын Оксаны. От первого брака, фамилия у него отца. У них даже есть общие фотографии с её юбилея.
— Погоди. Она хотела, чтобы я продала помещение её сыну за две трети цены.
— И забрать себе бренд вместе с клиентами. Аккаунт уже у них, база уже у них. Вывеску повесят на Чистопольской, а ты останешься без имени и клиентов. Начинать заново придётся с одной печью в арендованном помещении.
— Влад-то знал?
— Мам, ну ты сама подумай, кто ей про срок в месяц рассказал.
В те дни Женя ездила на такси между пекарней и домом матери. В тот вечер она не доехала ни туда, ни туда: вышла из такси у чужого подъезда и позвонила Роману.
— Рома, ответь мне на один вопрос. Ты зачем на прошлой неделе был в МФЦ?
Он молчал секунд десять. В трубке бубнил хоккейный обзор.
— Выписку заказывал. На помещение.
— Зачем тебе выписка на моё помещение?
— Жень, давай без нервов.
— Я очень спокойна. Отвечай.
— Ипотеку мы в браке брали. Значит, имущество общее. Я просто спросил, как это делится. Информационно.
— Информационно. А Влад тебе что обещал?
— Да ничего он не обещал.
— Рома.
— Сказал, что отдаст мне долю с продажи. Процентов десять. Жень, ну у меня машина пятнадцатого года. Я на зарплате мастера сидеть до пенсии не собираюсь.
— Двадцать шесть лет, Рома. Я тебе двадцать шесть лет суп варила.
— Я ж не против тебя. Я за семью.
В пятницу Женя позвала Оксану и Влада в пекарню «на подписание». Разложила на прилавке распечатки: скриншоты смены владельца аккаунта, журнал выгрузки файла, листовку с маркета. Поставила чайник: руки просили дела.
Оксана вошла с термосом ромашкового чая и улыбнулась. Эта улыбка появилась у неё ещё в коммуналке: отчим приходил пьяный, и улыбаться приходилось быстро.
— Зайка, я тебе чайку принесла. Ты бледная.
— Садись, Оксана. Арсений твой сын?
— Какой Арсений?
— Тот, что назвал цену на треть ниже рыночной и раздавал листовки с моим названием.
Улыбка держалась ещё секунды три.
— Ты не так поняла. Он сам мне сказал, что помещение смотрит. Я даже обрадовалась: свой человек, не обманет.
— Своему человеку ты мою базу на девятьсот номеров отдала и аккаунт на двенадцать тысяч подписчиков переписала?
— Я его администрировала! Я, между прочим, рекламу оплачивала из своего кармана, пока ты в муке стояла!
— Сто восемьдесят тысяч за год. У меня всё в заметках, Оксана. Я двадцать лет записываю.
Оксана отставила термос. Голос у неё стал другим — низким, без зайки.
— Ты двадцать лет всем всё отдавала! Мужу, матери, брату, клиникам этим своим. Кто знал, что ты зубы отрастишь?
— Вот и я не знала.
— Меня в тридцать компаньон раздел до трусов. Я из той ямы десять лет выбиралась. Мне теперь ждать, пока меня обуют? Нет, Женя. Я теперь первая.
Влад всё это время не отрывался от телефона. Пожал плечами, будто речь шла о погоде.
— Ну и чё? Я тоже долю хотел. Оксана обещала процент, если я тебя уговорю. Ты ж всё равно уступишь, ты всегда уступаешь.
— Влад, тебе сорок пять.
— И что? Мать мне с двенадцати лет говорит, что я мужчина в доме. Мужчина должен крутиться.
— Мужчина должен за мать отвечать, а не её квартиру в залог нести.
— Не душни.
Женя сняла с крючка ключи, открыла дверь и придержала её.
— Выходите оба. И Арсению передай: заявку на регистрацию названия я подала ещё в марте. Пусть думает дальше.
Пекарню она не продала. Матери Женя наняла юриста и заплатила ему сорок тысяч из своих. Тот изучил договор займа и расписку. Условия о процентах и неустойке, по его словам, можно было оспорить, а обременение — снять через суд. По долгу Влада Женя не заплатила ни копейки.
— Жень, ну это же твой брат, — сказала мать по телефону. — Он же пропадёт.
— У него есть руки и сорок пять лет. Юриста я оплатила, квартиру отобьём. Больше ничего не будет.
— Я не требую. Я прошу.
— Я услышала, мам.
Мать перестала звонить на третьей неделе. Доступ к аккаунту восстановить не удалось: поддержка платформы ничем не помогла. Соня завела новый — «Корочка на Сибгата». За месяц она собрала в нём тысячу восемьсот подписчиков, в основном тех, кто приходил за хлебом сам.
Вечером, когда Роман смотрел третий период, Женя сказала коротко:
— Либо брачный договор на помещение, либо развод. Выбирай до конца месяца.
— Жень, ты меня в угол ставишь.
— Я тебя из угла вынимаю. Ты сам туда зашёл, когда выписку заказывал.
— Я подумать должен.
— Думай.
Он уехал к другу в Зеленодольск с сумкой и зарядкой от телефона.
В половине пятого утра Женя пришла в пекарню. Она покормила Фросю ржаной мукой и поставила тесто с тмином. Потом вынесла табличку «Открыто с 7:00».
В семь десять приехал курьер с мешками муки. Они были тяжёлыми, но Женя не сказала об этом ни слова.
— Куда ставить? — спросил курьер.
— Вон туда, под стол. И накладную давайте, я подпишу.
Раз я здесь никто, тогда живите без меня, — Аня собрала вещи