Такси остановилось у калитки, когда я домывала окна на веранде.
Из машины вышла Тамара Егоровна. С двумя сумками и в городских туфлях на каблуке.
– Костя! – позвала я в открытую дверь. – Мать твоя приехала.
Валик стукнул о край ведра. Костя вышел на крыльцо в старой футболке, весь в белых точках краски.
– Мам? Ты бы позвонила.
– А чего звонить. – Она уже шла по дорожке, обходя лужу от шланга. – Ну-ка, покажите, что вы тут с моим домом сделали.
Она поднялась на веранду не разуваясь и постучала каблуком по полу.
– Плитка серая. Как в подъезде.
– Она тёплая, – сказала я. – Под ней провод. Зимой можно босиком.
– Зимой сюда ездить – только дрова переводить.
Костя пошёл за ней, вытирая руки о штаны. Он показывал ей комнату за комнатой, и в голосе у него было то самое, что появлялось каждый раз, когда в этом доме прибавлялась новая труба.
– Мам, смотри, тут стена была сырая насквозь. Мы её вскрыли, просушили, заново зашили.
– Была стена и была.
– Она чёрная была.
– А обои зачем светлые? Марать же.
Во дворе она задрала голову и посмотрела на крышу.
– Железо положили?
– Металлочерепицу, – сказал Костя. – Мам, там шифер весь в дырах был. У нас в большой комнате ведро стояло.
– Ведро и стояло.
Она обошла баню, подёргала новую дверь, заглянула внутрь.
– А тут чего? Тут же дровяник был.
– Баня теперь. Печку в мае поставили.
– Кому она нужна, баня. Я и в тазу мылась.
Она остановилась у двери в котельную и потянула её на себя.
– А это что за шкаф железный?
– Щиток, – сказал Костя. – Зоя ставила, с запасом. Насос, котёл, баня, теплица – всё отсюда идёт.
– Шкаф как в конторе.
За баней стояла теплица. Свекровь приоткрыла дверь, посмотрела на подвязанные кусты и закрыла обратно.
– Помидоры в теплице. В земле их надо растить, в земле.
– В земле они у меня два года гнили, – сказала я.
– Значит, руки не оттуда.
Во дворе она наступила на крышку скважины, покачалась на ней носком туфли и посмотрела на синюю трубу, уходящую в землю.
– Это чего?
– Скважина. Сорок метров.
– А колодец чем не угодил?
– В колодце воды нет, мам. Третий год пустой.
– И во сколько встала ваша дырка?
Костя помолчал.
– Сто сорок тысяч. С насосом и обвязкой.
Свекровь хмыкнула так, что стало слышно на весь двор.
– Сто сорок тысяч за дырку в земле? Обманули вас, милые. Обманули и не поморщились.
Она села на лавочку у крыльца, вытянула ноги и расстегнула первую сумку. Достала тапки с помпонами. Свои.
– Значит так. В субботу у Жанны юбилей. Сорок лет. Гостей человек двадцать, со сватами. Накрывать будем здесь.
Костя поставил ведро на землю.
– Здесь – это в доме?
– А где? У неё однушка на пятом этаже.
– Мам, у меня отпуск. Мы на две недели приехали.
– Вот и отдохнёте дома. – Она сунула ноги в тапки и пошевелила пальцами. – Вам лучше уехать. У нас праздник.
Я стояла с тряпкой в руках и смотрела на окно веранды, которое домыла до половины.
– Уедем, – сказала я. – В субботу с утра.
– Вот и умница. Только сначала всё отмоешь, окна и полы, и холодильник разморозь.
– Отмывать не буду. – Я отжала тряпку и повесила её на край ведра. – Дом чистый. Я его вчера мыла.
Свекровь повернулась к Косте всем телом.
– Ты слышишь, как со мной в моём доме разговаривают?
– Мам, ну чего ты.
– Жанну привезут в восемь утра, – сказала она, поднимаясь. – И чтоб к двум духу вашего тут не было.
К восьми вечера её халат висел на нашей двери, а сумки стояли у нашей кровати.
– Я в большой лягу. Мне с моей спиной на диване нельзя.
Я вынесла подушки в маленькую комнату, ту, что под скатом крыши. Костя нёс за мной матрас и молчал.
На кухне свекровь писала список на обороте квитанции. Писала медленно, печатными буквами, как пишут накладную.
– Холодец сваришь завтра. Ноги я привезла, они в сумке. Салатов три вида, один обязательно с крабовыми палочками, Жанна любит. Стол из бани вынести, он длинный. И воды натаскай в бочку, мало ли.
– Вода из крана идёт, – сказал Костя от двери. – Насос же стоит.
– Мало ли, – повторила она и подчеркнула слово «холодец» два раза.
Я села напротив неё.
– Тамара Егоровна. Я завтра уезжаю.
– Уезжай. Холодец сваришь – и езжай.
Костя подошёл сзади и положил руку мне на плечо. Сказал тихо, в самое ухо, чтоб мать не слышала:
– Зой. Ну свари ты этот холодец. Мать – одна.
Эту фразу я слышала с самого начала. Под неё покупалась шиферная крыша, под неё таскались мешки со смесью, под неё я в позапрошлом мае сидела на голом полу и укладывала ту самую серую плитку.
– Костя, – сказала я. – Когда мы крышу перекрывали, я тебе что предлагала?
– Не помню.
– Расписку. Хотя бы бумажку, что деньги наши. И что ты ответил?
Он убрал руку.
– Не помню я.
– «Неудобно, это же мать».
В сенях стукнула дверь, и вошла Люся с трёхлитровой банкой. Люся живёт через два дома от нас, и молоко я у неё беру шестой год, с самой первой нашей весны.
– Тамара Егоровна! – обрадовалась она с порога. – Сколько лет!
– Да вот, приехала посмотреть, что тут без меня натворили.
Люся поставила банку на стол, глянула на список, на халат в проёме – и всё поняла. Она у нас в деревне понимает быстро.
– Зой, пойдём, я тебе покажу, куда банку.
На крыльце было ещё светло, и от бани тянуло холодной сыростью – её не топили третий день.
– Чеки-то ты собирала? – спросила Люся.
– Собирала. Коробка из-под сапог, полная.
– Так подай в суд. За улучшения тебе присудят, я передачу смотрела. Дом чужой, а деньги-то твои.
– Не пойду.
– Почему не пойдёшь?
Я села на ступеньку.
– Не потому что не присудят. Потому что не хочу стоять перед чужими людьми и доказывать, что я в этом доме не приживалка.
Люся посмотрела на меня сверху, сложив руки на животе.
– Дура ты, Зойка.
Когда я вернулась, свекровь уже добралась до подарков.
– Я Жанне на юбилей дала, сколько было. Ей тяжело сейчас, она на зубы копит.
– Ей и два года назад было тяжело, – сказала я. – Сорок тысяч я ей тогда на эти зубы и дала.
– Так отдаст. Что ты как счетовод.
Я взяла со стола её список, сложила вдвое и положила обратно, ровно посередине клеёнки.
– Тамара Егоровна, я не повар и не уборщица. Кто празднует – тот пусть и готовит. Ноги в холодильнике, кастрюля под мойкой, соль в верхнем шкафу справа.
Свекровь подняла брови и посмотрела не на меня, а на сына.
– Вот кого ты в дом привёл.
– Мам, хватит, – сказал Костя.
И всё. Больше он ничего не сказал.
В маленькой комнате потолок шёл скатом, и Костя, когда садился на матрас, задевал головой балку. Он сидел так минут пять, в темноте, упираясь локтями в колени.
– Я завтра с ней поговорю, – сказал он.
– Не поговоришь.
– Поговорю. Скажу, что так нельзя.
– Костя, ты ей шесть лет ничего не сказал. И завтра не скажешь.
Он лёг лицом к стене. Балка над нами скрипнула от ветра – ту балку я сама подавала ему наверх летом позапрошлого года. Чей это был дом в ту минуту – их или мой?
Ночью я вышла попить. На кухне горел свет, и свекровь сидела к двери спиной, с телефоном у уха.
– …в понедельник и поедем, к открытию, – говорила она. – Там в понедельник народу мало. Да не переживай ты, всё уже написано.
Я постояла в тёмном коридоре с пустым стаканом и ушла обратно.
Жанну привезли в восемь, как и обещали. Она вышла из чужой машины с коробкой торта в одной руке и связкой шаров в другой, и шары запутались в ветке яблони у калитки.
– Зоюш, привет! – Она чмокнула воздух у моей щеки. – Вы уже уезжаете? И правильно, тут такая суета будет.
Она пошла по комнатам, как ходят по квартире, которую смотрят перед покупкой. Открывала шкафы. Трогала подоконники.
– Диван выкинем.
– Диван новый, – сказал Костя. – Мы его в апреле привезли.
– Он коричневый, Костик. Коричневый – это как у бабушки.
Она дошла до окна и подёргала занавеску двумя пальцами.
– А это что за ситчик? Снимите, а то на фотографиях деревня будет. Ко мне Валеркины родители едут, я им сказала, что дом у нас семейный, родовой.
Я поставила чайник на плиту и повернулась к столу.
– Тамара Егоровна. Вы дом Жанне дарите?
На кухне стало тихо. Жанна посмотрела на мать. Мать посмотрела на меня.
– Дарю, – сказала свекровь. – В понедельник с ней в МФЦ поедем, договор уже написан. Дом мой. Кому хочу, тому и отдам.
Костя поставил чашку мимо блюдца.
– Мам. Ты бы хоть сказала.
– А я говорю.
– Костик, ну а чего ты хотел? – Жанна пожала плечами и достала из коробки клубнику с торта. – У вас квартира. А я одна.
– Мам, мы сюда шесть лет всё вкладывали, – сказал Костя. Он сказал это в стол, не поднимая головы. – Все выходные. Все деньги, какие были.
Свекровь отодвинула от себя блюдце.
– А никто вас не просил.
Чайник зашумел. Я выключила газ, хотя он ещё не закипел.
– Вы приезжайте, помогайте, – добавила она уже мягче, разглаживая клеёнку ладонью. – Жанна одна не справится. Ей тут крыльцо надо перебирать, оно ходуном ходит.
– Крыльцо мы в прошлом году перебирали, – сказала я.
– Значит, плохо перебирали.
Жанна достала телефон и пошла по комнатам снимать видео, вытянув руку. Она наговаривала на ходу, для кого-то там: вот кухня, вот большая, а вот отсюда будет вид на яблони, если окно расширить.
Каждую пятницу после работы – сто двадцать километров, из них двадцать по грунтовке. Я знала эту дорогу наизусть: за разбитым мостом направо, потом мимо водонапорной башни, потом ямы, которые нельзя объехать, только принять левым колесом.
– Понятно, – сказала я.
Я подошла к окну и сняла занавеску с крючков. Потом со второго окна. Сложила вдвое, потом ещё раз, и положила в пакет.
– Зой, ты чего? – сказал Костя.
– Я их шила. – Я сняла третью. – Дарите кому хотите. Своё я заберу.
Жанна вернулась в кухню с телефоном в руке и засмеялась.
– Из-за тряпок скандал.
– Да забирай, – сказала свекровь. – Всё равно ситец.
– И приезжать помогать я не буду, – сказала я, не оборачиваясь от окна. – Ни в этом году, ни потом. Ни по крыльцу, ни по грядкам, никак.
– Ой, – протянула Жанна. – Ну только не надо драмы, Зоюш.
Свекровь встала, собрала со стола крошки в ладонь и стряхнула их в раковину.
– И не езди. Своих рук хватает.
Костя вышел за мной в коридор и закрыл за собой дверь.
– Зоя. Просто уедем. Я тебя прошу. Не начинай.
– Я и не начинаю, – сказала я.
В половине одиннадцатого сумки стояли на крыльце. Во дворе уже пахло углём – Жанна разожгла мангал, хотя гости были только к двум, и бегала вокруг с шарами, привязывая их к перилам.
– Зой, а насос как включается? – крикнула она. – Если вдруг.
– Он сам. Он всегда сам.
Свекровь командовала с крыльца, не спускаясь. Стол вынести туда. Лавку сюда. Мангал левее, дым в окна идёт.
– Зой, а ключ от бани где? – Жанна поднялась на крыльцо и встала рядом с матерью, обе в одинаковых позах, руки под грудью. – Валеркины хотят попариться вечером.
– На гвозде у двери.
– А полотенца гостевые есть?
– Есть, – сказала я. – В нижнем ящике комода.
– Ну и отлично.
Костя вынес из дома последнюю сумку и поставил её в багажник. Он старался не смотреть ни на мать, ни на меня, и от этого стал похож на человека, который что-то ищет в кармане и никак не найдёт.
Я пошла в теплицу закрыть форточку – в августе ночами уже холодно, а помидоры я подвязывала в июне сама, каждый куст.
– Зоя! – крикнула свекровь мне в спину. – Полотенца свои заберите! А то они у меня в шкафу все цвета перебивают!
Полотенца.
Я не пошла за полотенцами. Я пошла в котельную.
Отвёртка лежала там, где всегда, – на подоконнике, в жестянке из-под кофе. Я открыла железную дверцу.
Работы было минут на десять. Я сняла вводной автомат и УЗО – те самые, которые сама покупала в райцентре, в «Электрике», и на которые у меня лежал чек в коробке из-под сапог. Концы закрыла, как положено, аккуратно: я не собиралась жечь дом, я собиралась его выключить. Потом завернула оба автомата в тряпку, закрыла дверцу и щёлкнула замочком.
Во дворе Жанна крикнула кому-то через весь участок:
– Мам, а лёд куда девать? В морозилку не лезет!
В котельной пахло горячей пылью. За стеной, на кухне, застучали каблуки по моей серой плитке – туда, обратно, туда. Руки у меня были сухие и спокойные. Этот дом столько лет гудел, качал, грел и работал на них. Теперь он молчал, и молчал для меня.
Я вышла, положила свёрток в сумку, рядом с коробкой из-под сапог. Костя уже сидел за рулём.
– Всё? – спросил он.
– Всё.
Свекровь не вышла нас проводить. Жанна помахала шариком от калитки.
Через сорок минут, у поворота на трассу, у Кости зазвонил телефон. Он взял, послушал секунд десять и съехал на обочину.
– Мам, подожди. Как нет? Совсем нет?
В трубке было слышно даже мне. Не голос – а такое высокое, ровное, без пауз.
– Мам. Мам, я перезвоню.
Он положил телефон на панель экраном вниз и посмотрел на дорогу.
– Воды нет. Света нет. Ничего нет.
Я молчала.
– Зой.
– Что?
– Ты щиток разобрала?
– Я забрала два автомата, – сказала я. – Я их покупала. Чек в коробке.
Телефон на панели затрясся снова и пополз к лобовому стеклу. Костя смотрел на него и не брал. Я считала про себя: пять, шесть, семь. На девятом он замолчал, а через секунду задёргался опять.
– Там сваты через три часа, – сказал Костя.
– Там дарственная в понедельник, – сказала я.
Он завёл машину. Куда он сейчас повернёт – вперёд, к трассе, или назад, к разбитому мосту? Я не смотрела на него. Он выехал на асфальт и включил поворотник налево. К городу.
Потом он взял телефон сам.
– Мам. Нет. Слушай меня. Витальича зови, он электрик, второй дом от магазина. Скажешь, вводного нет, пусть что-нибудь придумает… Нет, я не приеду. Потому что не приеду, мам.
Он положил трубку. Через десять минут зазвонил мой.
– Зоя! – Жанна даже не поздоровалась. – Зоя, у нас вода не идёт! Тут гости через два часа! Ты же говорила, он сам включается!
– Он и включается сам, – сказала я. – Пока есть от чего.
– В смысле?
– Насос идёт от автомата в котельной. Автомат покупала я. Он сейчас у меня в сумке, в тряпке.
В трубке стало тихо, и я услышала на том конце, как хлопнула дверь и кто-то позвал Валеру.
– Ты сдурела? – сказала Жанна. – Ты чего творишь-то?
– Никто вас не просил, – сказала я. – Это мамины слова, не мои.
Я нажала отбой и убрала телефон в карман двери.
Костя вёл молча километров двадцать.
– Зой.
– Ну.
– Ты ей плитку два месяца ровняла.
Больше мы об этом в машине не говорили.
Люся позвонила в десять вечера.
– Зойка, ты сядь. Сваты приехали в два, при параде, с цветами. А в доме ни воды, ни света. Туалет не работает, чайник не кипит, холодец потёк, потому что холодильник встал.
– А телефоны?
– А чего телефоны. Связь-то у вас там только с антенны идёт, а антенна без света висит железкой. Они на горку к башне бегали звонить, все по очереди. Валеркина мать в босоножках по крапиве.
– А электрик ваш?
– Сначала за моим Гришей прибежали. Гриша пришёл, посмотрел в шкаф этот железный и говорит: не полезу. Собирал не я, отвечать не буду. И ушёл.
– А магазин?
– А магазин в райцентре до трёх, и ехать не на чем: они ж без машины приехали, обе. Гости-то к двум подтянулись, да только гости по такому делу не помощники. Постояли, покурили, руками поразводили.
– А Витальич? – спросила я.
– Витальич на свадьбе был в Кузьминском. Приехал к девяти, поставил какой-то свой автомат, времянку скрутил. Свет дали в половине десятого. Только гости уже разъехались, кто с кем смог.
Люся помолчала в трубке.
– Тамара всем говорит, что ты им нарочно всё поломала.
– Очень даже нарочно, – сказала я.
Прошёл месяц.
Дарственную они оформили, как и собирались: в понедельник поехали, потом ждали бумаги. Дом теперь Жаннин. Люся видела, как в конце августа туда привезли новый диван – серый.
Тамара Егоровна мне не звонит. Косте она написала один раз: «Твоя жена оставила старую женщину без воды». Он не ответил и с тех пор не звонит ей сам.
Жанна в тот же вечер выложила фотографии из кафе в райцентре – шары, сваты, торт со свечкой. Все улыбаются. Сорок тысяч она мне так и не вернула, и ни разу о них не вспомнила. Я не напомнила тоже.
Костя в сентябре достал из шкафа рабочие штаны, повертел в руках и убрал обратно. Ездить стало некуда. По субботам он теперь чинит что-нибудь в квартире: полку, кран, дверцу, которая и так закрывалась.
Через две недели у него день рождения. Мать приезжала на него всегда, с пирогом и с обидой. Я не знаю, приедет ли она в этот раз, и не знаю, что сделаю, если она встанет на пороге. И не знаю, не поставит ли он мне этот август в счёт через год-другой.
Коробка из-под сапог стоит в гараже, на верхней полке. Сверху лежат два автомата, завёрнутые в тряпку.
«Ты считаешь нормальным жаловаться маме на жену?» — спросила она и включила громкую связь, позвонив своей матери