– Какая посудомойка на даче, руки же есть, – сказал муж. Я уехала, оставив ему записку

Ведро с синей каёмкой закипело в третий раз за день.

Я сняла его с плиты прихваткой, донесла до таза и плеснула кипятком на тарелки. Пар ударил в лицо, очки сразу запотели.

– Ларка, мясо сегодня суховатое, – крикнула с веранды Инна, Генина сестра. – Ты его в чём держала?

– В луке. Как всегда.

– Ну, значит, лук был не тот.

Я протёрла стёкла краем футболки. Под навесом хлопнула банка пива, скрипнул гамак: Гена перевернулся на другой бок.

Слава, Иннин муж, стоял у сарая и вертел в руках серую коробочку с экраном, осторожно, двумя ладонями, как пирожное.

– Ген, это что, эхолот? – спросил Слава. – Настоящий?

– Настоящий, – отозвался из гамака муж. – Рыбу видит на шести метрах. Хоть карася, хоть леща.

– С премии, что ли?

– С премии, – сказал Гена и закрыл глаза.

На веранде Инна уже сгребала со стола вторую стопку: тарелки, вилки, сковородку с присохшей картошкой. Всё это она поставила на край таза, прямо в мыльную воду, и вытерла руки о моё полотенце.

– Лар, давай я хоть сполосну, – Слава заглянул на кухню, закатывая рукава.

– Сиди, – сказала я. – Я быстрее сама. Ты всё равно жир холодной водой гоняешь.

Он ушёл с таким облегчением, что мне стало смешно. Сама ведь каждый раз его выгоняю. Сама приучила.

Воду на даче мы качали насосом из скважины, только холодную. Горячую я грела на газу, в синем ведре, по одному за раз. Утром после завтрака – одно. После обеда – два. Вечером после шашлыка будет четвёртое, а завтра ещё три. Я давно считала выходные не днями, а вёдрами. Дача досталась Гене с Инной от родителей одиннадцать лет назад, и все одиннадцать лет вёдра были мои.

– Ген, давай купим сюда посудомойку, – сказала я в окно. – Маленькую, настольную. Бывают с баком, без всяких труб.

– Лар, ну какая посудомойка на даче, – ответил муж, не открывая глаз. – Руки же есть.

– Ларочка, а ты завтра хачапури сделаешь? – Инна встала в дверях, облокотилась на косяк. – Как в прошлый раз, с сыром внутри. Славка всю неделю вспоминал.

– Тесто с вечера ставить надо.

– Ну так поставь, делов-то.

– Сделает, куда денется, – сказал из гамака Гена. – Она у нас без теста киснет.

Слава засмеялся. Инна тоже. Я вылила остывшую воду под смородину и пошла ставить ведро на плиту.

Вечером, когда шашлык съели, а угли в мангале побелели, Инна пришла на кухню со стопкой пластиковых контейнеров. Крышки она сложила на чистое полотенце, на то, где у меня сохли перемытые бокалы.

– Положи нам с собой, ладно? – сказала она. – Славке обеды на работу. И хачапури пару штук оставь, завтра, когда напечёшь.

Одна крышка съехала и толкнула бокал. Он качнулся, но устоял.

Я выключила газ под ведром. Собрала контейнеры с полотенца, все шесть, и поставила их на стол перед Инной. Рядом положила половник.

– Кастрюля на плите, – сказала я. – Сама положишь.

– Ты чего? – Инна подняла брови.

– Руки заняты.

– Лар, ты чего как неродная? – Гена заглянул в окно с веранды, румяный, довольный, с шампуром в руке.

– Хачапури утром не будет, – сказала я ему. – Я сплю до девяти.

Стало тихо. Даже Слава за столом перестал жевать.

Инна поджала губы, сгребла контейнеры в охапку и стала накладывать сама, стуча половником о края так, что звенело в ушах. Картошку, мясо, остатки салата. Последний контейнер она не закрыла, а придавила крышкой сверху, будто назло.

– Ну и ладно, – сказала она в сторону. – В городе куплю. Там даже лучше.

Утром я проспала до девяти. Гена кормил всех бутербродами с колбасой и разговаривал со мной тем голосом, каким говорят с кассиршей, которая ошиблась со сдачей.

Уже садясь в машину, Инна опустила стекло:

– Через две недели мы Марину, Славкину сестру, привезём с мужем. Я им твои хачапури обещала, так что не подведи уж.

– Не подведёт, – сказал Гена и хлопнул ладонью по крыше их машины.

В следующую пятницу я приехала на дачу одна, после обеда.

Гена сам предложил: эти выходные никого, отдохнём вдвоём, он подъедет в субботу утром. Я привезла книжку, которую начинала в мае, и банку сметаны под клубнику. Клубника как раз пошла.

Телефон зазвонил в шесть, когда я стояла на коленях в грядке.

– Лар, тут такое дело, – сказал Гена тем особенным голосом, которым он просит. – Славку начальник попросил дачу показать. С женой. Ну и Инка Марину с мужем зовёт, раз всё равно едут. Завтра к двум.

– Гена, ты сказал: в эти выходные никого.

– Ну так начальник же, Лар. Славке это важно, у них сокращения. Ну что тебе, трудно?

– Сколько человек?

– Ну… мы, Инка со Славкой, начальник с женой, Марина с мужем. Восемь. Мясо я везу, четыре кило, утром замаринуешь, к трём дойдёт. И хачапури, Инка обещала.

Я села прямо в междурядье. Колени были в земле.

– Купи тогда хоть одноразовую посуду, – сказала я. – Восемь человек – это три ведра за раз.

– На какие, Лар? Премию второй год не дают, сама знаешь. Помоешь, чего там.

Где-то у соседей залаяла собака, потом замолчала.

– И скатерть постели, с вишнями, – добавил Гена. – Инка говорит, начальник любит, чтоб по-домашнему.

– Хорошо, – сказала я и нажала отбой.

Скатерть с вишнями я вышивала сама, зимой, три вечера подряд. Инна видела её один раз.

Я вымыла руки, сполоснула синее ведро и поставила его вверх дном на плиту. Потом вырвала из календаря прошлый месяц и на обороте написала крупно, печатными буквами:

«Уголь под навесом справа, розжиг там же. Шампуры в сарае, ключ на гвозде у двери. Насос: автомат в щитке, второй слева. Лук, соль, перец в шкафу, минералка в холодильнике. Тарелки в буфете. Скатерть в комоде, нижний ящик. Горячую воду грей в синем ведре, одного не хватит. Я у Зои. Домой приеду в воскресенье вечером».

Записку я положила на стол и придавила солонкой. Проверила газ, закрыла окна. Заперла дверь, а ключ опустила в старую лейку у крыльца: Гена свою связку потерял ещё прошлым летом и новую так и не сделал. Всё равно ведь я всегда приезжаю первой и открываю.

До станции я шла двадцать минут. Электричка в двадцать сорок была полупустая, пахла нагретым дерматином. Когда она тронулась, я написала Гене: «Ключ в лейке у крыльца. Записка на столе».

Телефон зазвонил, не успела я его убрать.

– Ты где? – спросил Гена. – Какая записка?

– В электричке. Еду к Зое.

– Ты заболела, что ли?

– Нет. У меня выходной.

– Лар, ты в своём уме? Завтра люди приедут! Начальник!

– Там всё написано, – сказала я. – Даже про насос.

– Лариса!

Я сбросила вызов. Он позвонил ещё четыре раза подряд, потом прислал три знака вопроса. Я выключила звук и стала смотреть в окно, на столбы.

Зоя открыла дверь в халате, с полотенцем на голове.

– Ты чего с сумкой? – удивилась она. – Ты ж на даче.

– Была, – сказала я.

Первый звонок раздался в субботу без двадцати двенадцать. Мы с Зоей только сели завтракать.

– Насос не качает, – сказал Гена без «здравствуй». – Кран сухой.

– Автомат в щитке. Второй слева. В записке третий пункт.

– Какой пункт, Лар, я не читал ещё, тут Инка со Славкой подъехали, выгружаемся!

– Вот и прочитай, – сказала я.

Зоя подлила мне чаю и посмотрела поверх чашки так, как смотрела когда-то на планёрках, когда кто-то из девочек сдавал отчёт с ошибкой.

– Слушай, я тебя поддерживаю, ты знаешь, – сказала она. – Но почему ты просто не сказала ему? Вчера, когда он позвонил. Словами. Сказала бы «нет» – он бы людям отказал заранее. Чего ты как партизанка?

– Потому что он бы сказал: Ларис, ну последний раз. Ну начальник же. Тем своим голосом, которым просит.

– И что?

– И в ту же ночь я бы уже тесто ставила, – сказала я. – Я с ним тридцать лет живу, я себя знаю. Мне проще уехать, чем один раз сказать ему «нет» в глаза.

Зоя вздохнула и ничего не ответила. Только придвинула ко мне сырники.

В начале второго Гена позвонил снова.

– Чем мариновать? Тут лук есть, а сколько его?

– Написано: лук, соль, перец, минералка.

– А сколько лука? Кило? Два?

– Гена, в телефоне есть интернет.

– Я тебя спрашиваю, а не интернет!

Я положила трубку. Через двадцать минут он позвонил опять, и голос у него был уже не сердитый, а растерянный.

– Лар, газ кончился. Ведро твоё стоит, а под ним не горит.

– Запасной баллон за сараем, под плёнкой. Я его в прошлом месяце заправляла.

– Я не умею баллон менять.

– Слава умеет.

– Слава с начальником ходит, клубнику показывает.

– Значит, покажи ему потом, как баллон менять, – сказала я. – Тоже по-домашнему.

Зоя фыркнула в чашку.

Потом было тихо почти час. Мы сходили в магазин, Зоя купила мне тапочки, потому что свои я, конечно, забыла на даче. Дома, едва я разулась, телефон зазвонил снова. Высветилось: «Инна».

Я вышла на балкон, закрыла за собой дверь и присела на табуретку у перил.

– Ты совсем уже? – начала Инна вместо приветствия. – Славкин начальник сидит на крыльце и чипсы жуёт! Мясо сырое, угли прогорели! Генка с баллоном полчаса возился, весь взмок! Марина уже в чат фотки выложила, позорище!

– Инна, я не нанималась.

– Что значит «не нанималась»? Мы что, по-твоему, нахлебники? Мы же Генке каждый раз по три тысячи даём на продукты! Каждый раз, с позапрошлого лета!

Я взялась рукой за перила. Внизу мальчишка бил мячом в стенку гаража, раз за разом, в одну точку.

– Каждый раз? – спросила я.

– А ты что, не знала? – Инна запнулась. – Он же говорил, ты всё сама закупаешь, на эти деньги. И что тебе в радость. Что ты без гостей киснешь.

Три тысячи. Каждый приезд. Позапрошлым летом они были у нас восемь раз, я помнила каждый, потому что каждый раз закупалась сама, со своей карты, в «Магните» у станции. А этой весной у Гены появился эхолот. «С премии». Которую второй год не дают.

– Инна, этих денег я не видела ни разу, – сказала я. – Спроси у брата, где они.

– Ты мне тут зубы не заговаривай! Ты людей бросила! Дача – это семья, Лариса, у нас мама так жила, и бабушка!

– Мясо в пакете, – сказала я. – Лук, соль, перец, минералка. Разберётесь. А я сегодня отдыхаю. Это мой законный выходной.

– Нормальные жёны…

Я нажала отбой и выключила телефон совсем.

Потом я положила его экраном вниз на подоконник. Мальчишка во дворе всё бил и бил мячом в гараж. Руки у меня были сухие, чистые, без запаха лука и хозяйственного мыла – впервые в субботу за много лет. Я сидела и разглядывала их, пока Зоя не позвала обедать.

Вечером я включила телефон. Двенадцать пропущенных и одно сообщение от Гены, отправленное в десять: «Инка мне всё сказала. Завтра поговорим».

Гена приехал в воскресенье в девятом часу, красный от солнца, с двумя пакетами из «Ленты». Пакеты звякнули, когда он поставил их у раковины. Из одного торчала ручка сковороды.

– Там не отмыть, – сказал он. – Горячей воды нет, ведро одно. Я домой привёз.

Я сидела за столом и чистила яблоко. Не встала.

– Ну, довольна? – Он сел напротив, даже не разувшись. – Славкин начальник уехал в пять. Так толком и не поел. Мясо жёсткое, лук сырой, Марина полдня в телефоне хихикала. Инка в машине ревела. Славке теперь в понедельник на работу идти, людям в глаза смотреть.

– Мясо надо было вечером мариновать.

– Вечером! – Он хлопнул ладонью по столу. – А кто должен был? Ты уехала! Ты не могла мне вчера по телефону сказать? По-человечески? Зачем вот так, когда люди уже едут?

– Вчера ты бы сказал: Ларис, последний раз.

– И был бы последний!

– Гена, у нас каждый раз последний. Одиннадцать лет подряд.

Он замолчал. Посмотрел на пакеты у раковины, потом на меня.

– Три тысячи, – сказала я. – Каждый приезд. Где они?

– Ну… на бензин. На уголь.

– Уголь я покупаю. В строительном, по четвергам, по два мешка. Ты ни разу не поднимал.

Гена потёр шею. Уши у него стали ещё краснее, чем лицо.

– Ну, эхолот, – сказал он наконец. – Ну и что? Ты же всё равно продукты покупала, так какая разница, из какого кошелька? Всё в дом. Я ж не пропил!

– Какая разница, – повторила я.

– И вообще, Инка сказала… – Он поднял на меня глаза. – Раз ты так, пусть ты на дачу вообще не ездишь. Дача наша с ней. Родительская.

Нож в моей руке остановился. Кожура повисла длинной лентой.

Все эти сезоны. Шторы, которые я шила. Клубника, которую я сажала. Налог и взносы, которые я платила со своей карты. Скатерть с вишнями. Семь вёдер кипятка за каждые выходные.

Я положила нож, встала, взяла оба пакета и поставила их ему на колени. Сковородка звякнула о пряжку ремня.

– Раковина вон, – сказала я. – Губка на полке, средство под мойкой.

– Лар…

– Слушай меня. Хочешь гостей – принимай. Сам покупаешь, сам маринуешь, сам моешь, сам стелешь скатерть. Сам меняешь баллон. Я на дачу приезжаю отдыхать. Как Инна. Как Слава. Как начальник. А если Инна против – значит, не приезжаю совсем.

– Ты это серьёзно? Из-за какого-то ведра?

– Из-за семи вёдер, – сказала я. – Каждую субботу и воскресенье. Я считала.

Он сидел с пакетами на коленях и смотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски. Потом встал, дошёл до раковины и открыл кран. Долго искал средство. Нашёл не под мойкой, а на подоконнике, куда сам же его и переставил весной.

Я ушла в комнату и закрыла дверь. Он гремел кастрюлями до половины двенадцатого. Сковородку так и не отмыл: утром она стояла на плите, с серым кругом по дну.

Инне я звонить не стала. Ни про деньги, ни про дачу, ни про «нормальных жён».

В августе Гена впервые в жизни замариновал мясо сам.

В синем ведре, шесть луковиц на три кило. Звонил мне из магазина, спрашивал, сколько соли. Я сказала: на вкус. Он купил на дачу настольную посудомойку с баком, заливную, на четыре комплекта. Двадцать восемь тысяч. Сам привёз, сам поставил на стол у окна.

Гостей теперь бывает раз в месяц, и то не всякий. Начальника Славы больше не звали.

На Славин день рождения я приехала гостьей. Инна не возражала: готовил-то теперь брат. Сидела за столом, ела шашлык и не вставала. Инна смотрела на меня через стол и молчала, а когда Гена загрузил в машинку тарелки, не выдержала:

– Двадцать восемь тысяч? За корыто на четыре тарелки? – Она покачала головой. – Ларка вон руками бесплатно мыла, и ничего.

Гена промолчал. Инна после ужина сама наложила себе контейнеры, все шесть, и увезла. Про свои три тысячи она больше ни разу не вспомнила. В семейном чате у неё до сих пор висит фотография сырого шашлыка с подписью «Спасибо некоторым».

В октябре Гене шестьдесят. Инна уже спросила в чате, кто будет готовить на тридцать человек. Гена пока не ответил.

Выбрала я не то время – надо было сказать заранее, а не уезжать накануне, оставив записку на столе?

Я сижу на крыльце с кружкой чая и слушаю, как на кухне урчит его машинка на четыре тарелки.