Дверь открылась раньше, чем я вытащила ключ.
– Приехала, – сказала Римма Сергеевна и осталась стоять в проёме.
Пахло пирогом с капустой. На батарее в прихожей сушились рабочие перчатки с резиновыми пупырышками.
– Вер, ты чего застыла? – крикнул из кухни Родион. – Заходи, стынет всё.
Чемодан я перетащила через порог сама. Колесо зацепилось за отогнутый угол линолеума – тот самый, который я просила прибить ещё в мае.
Стол был накрыт как на Пасху. Пирог, салат в хрустальной миске, которую бабушка доставала раз в год, и чайник под полотенцем. Посередине, между тарелками, лежала тетрадь в клетку.
– Садись, поешь, – Римма Сергеевна подвинула мне табурет. – Поговорим потом, как взрослые люди.
– Я бы в душ. Я с поезда.
– Успеешь в свой душ.
Родион налил мне чай первой. Он всегда наливал мне первой, когда что-то было нужно.
– Пришло же? – спросил он. – Ты писала, что пришло.
– Пришло.
Три месяца я жила в общежитии при заводе в Кирове, ела в столовой по талонам и запускала линию, которую до меня запускали дважды и оба раза неудачно. Премию перевели в пятницу, вместе с командировочными. Я написала ему из поезда одну строчку: пришли деньги, закажем наконец окна.
– Ну вот. – Римма Сергеевна открыла тетрадь и развернула её ко мне. – Мы тут с Родей посчитали.
В клетку, её рукой, шёл столбик. Зубы. Крыша на даче. Долг за телефон. Напротив первой строки стояло: 90 000.
– Это что?
– Это я, Верочка, с весны на кашах сижу, – сказала она и постучала ногтем по строчке. – Имплант с коронкой, под ключ. Я в двух местах узнавала.
– Девяносто тысяч.
– А ты думала, зубы на дороге лежат?
Родион отодвинул от себя чашку.
– Вер, смысл такой. Деньги кидаешь на мою карту, она пустая лежит. И оттуда уже по частям, чтобы не разлетелось.
– По частям – это как?
– Ну, я выдавать буду, – он постучал пальцем по столу. – На хозяйство, на окна твои. Так надёжнее.
– Выдавать. Мне.
– Не передёргивай.
Римма Сергеевна положила ладонь на тетрадь, будто я собиралась её забрать.
– Общий счёт должен быть, – сказала она. – В нормальной семье деньги общие, а не «моё, твоё». Ты в семью пришла или квартиранта себе завела?
Я посмотрела на перчатки, которые сушились на батарее. Спросила, чьи.
– Санька просил шкаф подвинуть, – сказал Родион. – У него сервис на Промышленной, я тебе рассказывал.
– Не рассказывал.
– Значит, забыла.
Он засмеялся и придвинул мне пирог. Кусок был тёплый, я его не тронула.
– Родя без работы полтора года не по своей вине, – начала Римма Сергеевна тем голосом, каким на рынке торгуются. – Его возраст уже никуда не берут. А ты вернулась с деньгами и сидишь надутая.
– Я вернулась с работы.
– С работы. – Она повторила это так, что слово стало мелким. – Все с работы. Мать одна осталась, есть не может, а невестка морду воротит.
– Я не невестка.
Родион встал, открыл форточку, закурил в неё, чего в этой кухне не делал никто и никогда.
– Мам, не начинай.
– А чего не начинать? Пусть переводит, и дело с концом.
Я взяла телефон со стола и убрала во внутренний карман куртки, которую даже не сняла.
– Счёт мой, – сказала я. – Премия моя. Никуда я её не переведу. Ни сегодня, ни завтра.
На кухне стало тихо. Слышно было, как на площадке хлопнула соседская дверь.
– Вот так, значит, – сказала Римма Сергеевна.
– Вот так. – Я достала телефон обратно и вызвала ей такси. – Машина через семь минут, серая «Гранта». Я оплачу.
Она посмотрела не на меня, а на сына. Долго.
– В такую погоду меня из дома гонят, – сказала она. – Родя, постели мне в зале.
И он постелил.
Я отменила такси, разобрала чемодан и легла в начале первого. В двадцать три сорок один телефон на тумбочке коротко засветился. Я решила, что реклама, и не встала.
Уведомление я открыла в семь утра, ещё лёжа.
«Перевод. 90 000 ₽. Получатель: Римма Сергеевна Г. Карта *4417».
Это была дополнительная карта к моему счёту. Я оформила её ему на второй год, чтобы он не просил на хлеб и сигареты.
В зале одеяло было сложено квадратом. Римма Сергеевна уехала первой маршруткой.
Родион спал на животе, обняв подушку. Я включила верхний свет.
– Вставай.
– М-м.
– Девяносто тысяч. В двадцать три сорок один.
Он сел, потёр лицо ладонями и сразу стал очень спокойным – спокойнее, чем человек, которого разбудили.
– Я тебе вчера всё объяснил. Маме зубы.
– Я сказала – нет.
– Ты сказала – не сегодня. – Он потянулся за футболкой. – А в клинике запись на понедельник, аванс надо было вчера.
– Ты взял мои деньги ночью, пока я спала.
– Наши деньги, Вер.
Ключ в замке повернулся дважды, и в прихожей завозились. Люся входила ко мне как к себе – три месяца она поливала мои цветы и кормила кота, и ключ я ей оставила сама.
– Живая? – крикнула она из коридора. – Ты чего свет жжёшь среди бела дня?
– Люсь, иди сюда.
Я показала ей экран. Она читала долго, шевеля губами.
– Девяносто? За один зуб?
– Имплант под ключ, с коронкой, – сказал Родион от двери. – Я узнавал в двух местах.
– За такие деньги в поликлинике всю челюсть делают. – Люся села на табурет. – Хотя у Тамары внучка ставила, тоже около того вышло. Ну, около.
– Вот именно.
– Это не «вот именно», – сказала я. – Это моя карта.
Я набрала банк при них обоих. Оператор попросила кодовое слово, я назвала. Заблокировать дополнительную карту, да, немедленно, да, все операции. На всё ушло минуты четыре.
Родион смотрел в пол.
– Ты меня как вора, – сказал он, когда я положила трубку.
– Ты у меня ночью взял.
– Я матери взял, не в казино снёс!
– Родион, ты полтора года берёшь. Просто раньше ты спрашивал.
Он вышел в прихожую, снял с батареи перчатки и сунул их в карман куртки.
– К Саньке пойду, – сказал он. – Хоть там человеком побуду.
Дверь закрылась без хлопка, аккуратно.
Люся налила себе моего чая и сидела с чашкой, не отпивая.
– Вер, а куда ты его денешь-то?
– В смысле?
– Ну, в самом деле. Зима на носу, у матери комната в коммуналке, там развернуться негде. – Она поставила чашку. – Он тебе не чужой человек. Дай ты ему до весны, пусть найдёт что-нибудь, встанет на ноги.
– Он полтора года встаёт.
– А ты его гнать будешь – люди что скажут?
Я промолчала. Вот это и было моей ошибкой – я промолчала, и разговор про весну она посчитала законченным, и я, честно говоря, тоже.
Деньги за имплант я в тот день назад не потребовала. В понедельник Римма Сергеевна легла в кресло в клинике на Свободе, и девяносто тысяч стали титановым штифтом в её челюсти.
В четверг она приехала без звонка.
– Открывай, это мать! – крикнула она в домофон так, что на кухне слышно было.
Поднялась, не разуваясь прошла на кухню и села на то же место, где сидела в понедельник.
– Ты карту заблокировала.
– Заблокировала.
– А в клинике вторую часть просят, на постоянную коронку. Родя ходит бледный.
– Римма Сергеевна, второй части не будет.
Она расстегнула пальто, устроилась поудобнее и начала говорить – про то, что у людей невестки как невестки, про то, что она сына растила одна с девяносто шестого года, про то, что деньги не в гроб с собой класть.
– Ты его на посмешище выставила, – сказала она наконец. – Перед всем домом. Мужику карту режут, как школьнику.
– Он взял без спроса.
– Мой сын не вор! – Она стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. – Он мне с апреля каждый месяц по тридцать тысяч носит. Каждый месяц, поняла? Хороший сын, не то что некоторые.
Я услышала это дважды: один раз ушами, второй раз – как будто внутри у меня кто-то повторил по слогам.
– Откуда носит?
Она осеклась. Взяла чашку, которую я ей не наливала, и поставила обратно.
– С заначки. Мужик без заначки не мужик.
– С какой заначки, если он полтора года без работы?
– Ты его допрашивать будешь?
Она ушла через десять минут, застёгиваясь уже на лестнице.
Сервис на Промышленной я нашла по вывеске – других там нет. Во дворе стояли три машины на подъёмниках и одна в яме. Ко мне вышел парень в синей спецовке, вытирая руки ветошью.
– Вам к кому?
– Родион здесь?
– Родька? В яме он, «Соляру» доделывает. – Он обернулся и хотел крикнуть.
– Не надо. – Я остановила его рукой. – Скажите, а он у вас давно?
– С апреля, как пришёл. – Парень пожал плечами. – Руки золотые, чего его выгонять.
Я поблагодарила его и уехала на автобусе, потому что машины у меня никогда не было, а у Родиона была – «Ланос», который я купила ему в позапрошлом году.
Дома я поставила греться суп и стала ждать.
Он пришёл в семь, поцеловал меня в висок и сел за стол.
– Как собеседование? – спросила я.
– Да никак. – Он вздохнул и полез в хлебницу. – Сказали, перезвонят. Знаешь, как они говорят – мы вам перезвоним.
– Где было?
– На Резинотехнике. Кладовщиком.
– А до этого где был, до Резинотехники?
– Вер, ты чего, допрос?
Я вынула из кармана куртки перчатки с резиновыми пупырышками и положила рядом с его тарелкой.
– Я сегодня была на Промышленной.
Ложка звякнула о край.
– Ты работаешь с апреля, – сказала я, потому что решила сказать всё сама и вслух, до конца. – Полный день, у Сани в сервисе. Тридцать тысяч в месяц ты отдаёшь матери. А живёшь на мои. Семь месяцев.
Он молчал.
– Скажи, что я ошиблась.
– Не ошиблась, – сказал он. – Только ты не так поняла.
– Объясни, как.
– Я копил! – Он вскочил, отодвинув табурет ногой. – Я не хотел приносить домой эти копейки, чтобы ты опять смотрела как на убогого! Я хотел накопить и разом положить. А у матери оно целее, она не тратит.
– Она тратит. Девяносто тысяч, в понедельник, себе в челюсть.
– Это другое.
– Я три месяца жила в общежитии с тараканами, чтобы ты дома держал в тайне свою зарплату.
– Я отцу обещал, что мать не брошу!
– А про меня ты кому что обещал?
Он взял сигареты и ушёл на балкон в носках.
Вечером зашла Люся – забрать свой ключ и заодно рассказать, что потеряла связку у гаражей и полдня просидела на лавке.
– Мастер приехал, личинку поменял за час, – говорила она, натягивая сапог. – Полторы тысячи всего. Телефон дать тебе? Мало ли.
– Дай.
Из-за двери, с балкона, было слышно, как Родион с кем-то разговаривает вполголоса.
– Мама завтра приедет, – сказал он, вернувшись. – Сядем втроём и всё решим по-человечески. Хватит уже.
Утром я сделала два звонка. Первый – Люсе, попросила номер того мастера.
На работе я зашла в кабинет к Оксане из бухгалтерии и попросила распечатать три страницы. Выписка по счёту за семь месяцев вышла мелким шрифтом, но с датами.
Они приехали к семи. Римма Сергеевна принесла пирог – тот же, с капустой, в том же полотенце, будто с понедельника его и не разворачивали.
– Ну, – сказала она, усаживаясь. – Давайте жить дружно. Родя сказал, ты всё знаешь. И что? Мужик деньги матери носил, а не в бутылку. Радоваться надо.
– Радоваться, – повторила я.
– Вера, ты пойми. – Она сложила руки на животе. – Остаток переведи на Родину карту, я сама распоряжусь, я в этом лучше понимаю. На коронку доложим, «Ланос» ему на ход поставим. Мы же семья.
– Двести девяносто тысяч.
– Что?
– У меня осталось двести девяносто тысяч. Вы это хотите услышать?
– Я хочу услышать, что ты не жадная.
Я положила на стол три листа.
– Здесь всё, – сказала я. – Триста восемьдесят тысяч премии, пришли в пятницу. Девяносто ушли ночью, на вашу карту, без моего согласия. Дальше – семь месяцев. Коммуналка моя, интернет мой, продукты мои, бензин на его машину мой, зубной ему в июне – мой. И ни одного поступления от него. Ни одного, Римма Сергеевна. Считайте сами, вы любите столбиком.
Она не взяла листы.
– Меркантильная ты, – сказала она тихо. – Я думала, просто холодная, а ты меркантильная. Копейки считаешь за мужиком.
– Тридцать тысяч – это не копейки. Я их семь раз не увидела.
– Он тебе шесть лет полки вешал! – Она повысила голос. – Он тебе кран чинил, он тебя из больницы возил! А ты ему счёт выставляешь, как в гостинице!
– Мам, – сказал Родион. – Не надо.
– Надо! – Она повернулась ко мне всем корпусом. – Ты одна останешься. С деньгами своими и с окнами. Кто к тебе придёт в сорок один год?
Я встала и достала из кладовки его спортивную сумку. Ту самую, синюю, с которой он въехал сюда шесть лет назад.
– Двадцать минут, – сказала я. – Зимнее на верхней полке, документы в комоде.
– Вер, ты чего? – Он тоже встал. – Ночь на дворе.
– У мамы диван. Я на нём три ночи назад спала бы сама, если бы мне постелили.
– Она в коммуналке!
– Значит, в коммуналке. – Я держала сумку в вытянутой руке, пока он не забрал. – Родион, ты шесть лет был у меня статьёй расходов. Не мужем, не помощником. Строкой. Я эту строку закрываю.
Римма Сергеевна встала так резко, что табурет упал.
– Ты слышал, как она с тобой? – крикнула она сыну. – Ты слышал?
– Слышал, – сказал он.
Он собирался молча, минут двенадцать. Бритву забыл, я потом нашла её в ванной за стаканом. В прихожей он взял с полки связку ключей, привычно, двумя пальцами.
– Оставь, – сказала я. – Они не подойдут.
Он посмотрел на ключи, потом на дверь, потом опять на ключи.
– Мастер был сегодня в час дня, – сказала я. – Личинку я поменяла ещё до того, как вы приехали с пирогом.
Римма Сергеевна ахнула в голос.
– И переводов больше не будет. Ни ночью, ни днём.
– Дура ты, – сказала мне Римма Сергеевна уже из подъезда.
Лифт уехал. Я постояла у двери, не включая свет в прихожей. Потом села прямо на пол, на коврик, спиной к вешалке. Батарея гудела, и в квартире было очень тепло – впервые за три месяца я слышала, как гудит моя собственная батарея.
Прошло две недели. В общем чате родни, откуда я так и не вышла, Римма Сергеевна выложила фотографию – улыбается, показывает пальцем на новый зуб, подпись «наконец-то как у людей». Восемь лайков.
Я её не удалила и писать ей не стала.
Люся приходит теперь чаще и каждый раз заводит одно и то же.
– Иди в полицию, – сказала она в субботу. – Карта твоя, перевод ночной, деньги вернут. Тамарин зять так возвращал.
Я не пойду. Не потому, что жалко его. Потому что в отделении чужой человек в форме будет читать вслух, сколько лет я платила за взрослого мужика, и записывать это в протокол.
В среду Родион прислал первое сообщение за всё это время: «В субботу приду за телевизором и инструментом, покупали вместе». Телевизор мы правда покупали вместе – он выбирал, я платила. Что будет в субботу, я не знаю.
Права я – или нет, выставив человека в ночь, с сумкой, при матери?
В понедельник я вызвала замерщика. Окна будут мои.
Больше мать о дочери никогда не вспоминала