Я поставила чайник на подоконник, потому что больше его ставить было некуда.
Кухня пахла затиркой и мокрым картоном. Во дворе торчали тонкие липки, привязанные к колышкам, и я смотрела на них, пока чайник не зашумел.
– Инка, а это куда? – Тамара, моя подруга, которая вела у меня бухгалтерию и присматривала за второй химчисткой, вволокла из коридора коробку и прочитала на боку: – «Вадик. Зимнее». Это ж не твой почерк.
Не мой. Я пишу печатными, ровно, как на квитанциях. Здесь было размашисто, синим маркером, и у «к» торчал длинный хвост вниз.
– Он сам паковал, – сказала я. – В среду. Я же ребятам говорила: везём только моё, а своё он потом сам разберёт – что сюда, что к Серёге в гараж.
– Говорила. А я им сказала – грузите всё. – Тамара поставила коробку к стене и выпрямилась, держась за поясницу. – Одним рейсом дешевле. И вообще, мужика с коробками на лестнице не оставляют. Приедет – разберётесь.
Спорить было некогда. Грузчики топали по коридору, у двери росла гора, и где-то внутри неё лежали мои кастрюли, моя швейная машинка и коробка с документами, которую я паковала сама и заклеивала в два слоя.
Я нашла её, вспорола скотч ключом и вытащила синюю папку.
– Это на подоконник, – сказала я. – Чтоб не затерялась.
Рядом с папкой лёг прозрачный пакет с зелёной застёжкой. Два комплекта ключей от застройщика, на каждом бумажная бирка с номером квартиры, выведенным от руки. Один комплект я ещё утром повесила на своё кольцо, к ключам от обеих химчисток. Второй так и лежал в пакете, как выдали.
Тамара глянула на пакет, потом на меня, но ничего не сказала. У неё завибрировал телефон.
– Да, Люда. Какое пятно? С какой дублёнки? – Она закатила глаза. – Скажи ей, что в понедельник я сама посмотрю. Нет, скидку не давай. Никакую не давай, слышишь?
Мой телефон загудел следом. Вадим.
– Инг, мы с мамой через часик подъедем, – сказал он. – Она посмотреть хочет.
– Ты же сегодня к Серёге собирался, насчёт гаража.
– Перенёс. – Он помолчал. – Слушай. Ты маме второй ключ отдай, а? На всякий случай. Трубы там, соседи зальют, а ты на работе. А она рядом, на автобусе двадцать минут.
Я посмотрела на пакет с зелёной застёжкой.
– Нет, – сказала я.
– В смысле – нет?
– Ключ от моей квартиры будет у меня. А посмотреть пусть приезжает, чайник как раз вскипел.
Он замолчал так, как молчал всегда, когда за его плечом кто-то стоял и слушал. Потом в трубке зашуршало, и он сказал уже бодрее:
– Ладно. Едем.
Тамара держала свой телефон у груди и смотрела на меня поверх коробки.
– «Моей», – повторила она. – Ты при нём так раньше не говорила.
– Не говорила, – согласилась я.
Внизу хлопнули двери «газели». Ребята поднимали последнее, а потом им ещё собирать шкаф, за сборку я заплатила отдельно. И среди последнего, я это уже знала, будут ещё коробки с синим хвостиком у «к».
Римма Аркадьевна вошла без звонка: дверь стояла открытой для грузчиков.
Она была в своём бордовом берете, сумку держала на сгибе локтя, будто в любую минуту могла развернуться и уйти. Не разуваясь, она пошла по комнатам. Вадим шёл следом, руки в карманах куртки.
– Потолки низковаты, – сказала она в большой комнате. – Окна на дорогу. Шуметь будет.
– Там не дорога, там школа, – сказала я.
– Ещё хуже. Звонки. – Она заглянула на кухню. – А тут вдвоём не развернёшься. Ну ничего. Хоть свои стены. А то всю жизнь чужому дяде платили.
– Платила я, Римма Аркадьевна. Пятьдесят пять тысяч в месяц.
Она обернулась так резко, что берет съехал набок.
– Сколько?! За чужую двушку? Да это ж моя пенсия за два месяца! Совсем вы счёт деньгам не знаете.
Вадим смотрел в телефон. Седой грузчик в синей жилетке пронёс мимо нас дверцу от шкафа, и Римма Аркадьевна проводила её взглядом до самой спальни.
Потом она увидела коробки у стены. Синий маркер, хвостик у «к».
– Ну вот, – сказала она и даже как будто успокоилась. – Вещи Вадика уже здесь. Значит, так. Где его комната будет? Я сразу скажу, чтобы потом разговоров не было. Половина здесь – Вадикова. По закону.
Тамара разбирала на кухне коробку с посудой и перестала звякать.
– По какому закону? – спросила я.
– По такому. Что в браке нажито – пополам. Мне соседка объяснила, она сорок лет в нотариальной конторе проработала. Даже если он не работал! Даже если дома сидел. Там так и написано, что дома сидеть – это тоже вклад.
Она говорила правду. Про закон – правду. Я этот закон знала лучше неё, потому что девять лет назад две недели читала его по вечерам, прежде чем решиться на разговор с Вадимом.
– Римма Аркадьевна, у нас брачный договор, – сказала я.
– Какой ещё договор?
Я взяла с подоконника синюю папку. Договор лежал в ней первым, я его так и положила утром, сама не знаю зачем.
– Раздельная собственность. Что каждый покупает в браке, то его. На кого оформлено – того и есть. – Я раскрыла на последней странице. – Подписали у нотариуса, за неделю до свадьбы. Вот моя подпись. Вот Вадима.
Римма Аркадьевна взяла договор двумя пальцами, как чужую квитанцию, и поднесла к самым глазам. Потом опустила.
– Вадик?
– Мам, ну был какой-то… – Он пожал плечами. – Я тогда не вникал. Подписал и подписал.
Он к бумаге даже не наклонился. Стоял и смотрел в окно, на липки.
– Ты тогда сказал: «Бумажка, Инг, мне-то что», – напомнила я. – В конторе на Садовой. И ещё спросил, где расписаться, чтобы побыстрее.
Он не ответил.
Седой грузчик как раз шёл обратно за следующей дверцей, и я его остановила.
– Коробки с синей надписью – не в комнаты, – сказала я. – В коридор, к двери. Все.
– Понял, хозяйка.
– Ты его вещи – в коридор?! – Римма Аркадьевна прижала сумку к боку. – Мужа – в коридор?
– Вещи, – сказала я. – Пока что вещи.
Грузчик уже нёс из спальни «Вадик. Удочки», аккуратно, двумя руками, будто там был сервиз. Римма Аркадьевна посмотрела на него, на меня, сунула договор под мышку и села на ближнюю коробку у двери. Достала телефон, надела очки.
– Ничего, – сказала она, не глядя на меня. – Бумажки тоже отменяют.
Минут десять она звонила кому-то и говорила вполголоса, прикрывая трубку ладонью. Я за это время разобрала коробку с чашками и нашла в ней, завёрнутую в полотенце, сахарницу.
Потом Римма Аркадьевна пришла на кухню и встала в дверях.
– Ты вот что, Инга. Ты не думай, что если деньги твои, то и всё твоё. Он тебе девять лет дом вёл, пока ты по своим химчисткам с утра до ночи. Кто тебе ужины готовил? Кто сантехника ждал? Без него ты бы свои точки не подняла, так бы и сидела в одной, на отпарке. Мне семьдесят два года, я не вечная. Помру – и что у него останется? Удочки?
– Вадим, – сказала я, не оборачиваясь. – Где у нас стоит стиральный порошок?
Он стоял в коридоре, за маминой спиной, и я услышала, как он переступил с ноги на ногу.
– В ванной, наверное.
– На съёмной у нас машинка на кухне, под столешницей, – сказала я. – Все девять лет. Порошок над ней, в шкафчике. Ужины я брала в кулинарии у метро, когда приходила после десяти. Сантехника ждала Тамара, потому что у неё был ключ, а у тебя в тот день была рыбалка.
Тамара у раковины кивнула, не поднимая головы.
– Смейся, смейся, – сказала Римма Аркадьевна. Лицо у неё стало спокойное, почти довольное, и от этого мне стало не по себе. – Думаешь, ты одна умная? Вадик этот ваш договор ещё в сентябре юристу возил. И юрист сказал: кабальный. Мужа без всего оставили, а так нельзя, суд такое отменяет. Есть статья.
Я поставила сахарницу на подоконник, рядом с пакетом.
– В сентябре? – Я посмотрела на Вадима.
В сентябре я подписывала акт приёмки квартиры. Он возил меня к застройщику, высадил у офиса и уехал «по гаражным делам», а через час забрал. Мы ещё заехали за пирожками, и он всю дорогу молчал, а я решила, что он просто устал.
– Я просто спросить, – сказал Вадим. – Ну мало ли. Ты купила, всё на тебя, а я. Мало ли, как оно дальше повернётся.
– Свой экземпляр возил?
– Ну а какой ещё.
Значит, не мама его сюда привезла. Это он привёз маму. Сам паковал коробки в среду, сам подписывал их синим маркером, сам съездил к юристу и сам промолчал. А говорить поручил ей. И её «какой ещё договор?» в большой комнате было не удивление, а отрепетированная реплика, и его «не вникал» тоже. Когда они успели всё это отрепетировать? Между пирожками и гаражом?
Я подошла к Римме Аркадьевне и забрала у неё из-под локтя свой договор, свёрнутый трубочкой. Она не ожидала и не удержала.
– Это мой экземпляр, – сказала я. – Твой, Вадим, у тебя, раз ты его юристу возил. Вот с юристом и разговаривай. Со мной про квартиру – уже не надо.
– Ты как с матерью разговариваешь, – начал Вадим.
– Я с тобой разговариваю, – сказала я. – С матерью я ещё вежливо.
Римма Аркадьевна пошла красными пятнами, развернулась и ушла в комнату.
Тамара взяла меня за локоть и вывела на лестничную площадку. Дверь за собой прикрыла, но не до щелчка.
– Инка, послушай меня, – сказала она тихо. – Дай ему денег. На съём, на полгода. Пусть съедет по-человечески, без мамы и без суда. Суд – это год нервов, адвокаты, заседания. А так откупишься – и всё. Дешевле выйдет, поверь моей бухгалтерии.
– Он взрослый мужик, Тамар.
– Взрослый. А кто его таким сделал? – Она прищурилась. – Ты же сама всё тащила. Ему только рот открыть. Сама не давала ничего делать, потому что он всё делал не так. Мужика так не держат, а потом за порог не выставляют.
Я могла. Деньги на полгода съёма у меня были, и Тамара считала правильно, она всегда считает правильно. Но это опять были бы мои деньги за его спокойствие. За его тишину в трубке, за маму у него за плечом. Я девять лет только за это и платила, и сегодня у меня на это не нашлось сил – не денег, а именно сил.
– Не дам, – сказала я.
Из квартиры донёсся тихий пластиковый треск. Так щёлкает застёжка на пакете, когда её расстёгивают.
Я вернулась в квартиру и успела увидеть.
Римма Аркадьевна стояла у подоконника с пакетом от застройщика. Зелёная застёжка была раскрыта. Она вынула второй комплект, покачала его на пальце, бирка крутнулась, и она вложила ключи Вадиму в ладонь.
– Держи, сынок, – сказала она. – Свои.
Вадим стоял с открытой ладонью. Пальцы не сжал. На ключи даже не посмотрел – смотрел на меня и ждал, что будет.
Я подошла, взяла ключи с его ладони, положила обратно в пакет и застегнула. Застёжка щёлкнула.
– Значит, так, – сказала я. – Вечером я еду на съёмную за своими вещами. Там осталось немного, кресло и книги. Договор аренды на мне, хозяйку я предупредила ещё в сентябре. В воскресенье отдаю ей ключи.
– Мы же вместе переезжали, – сказал Вадим.
– Переезжали. Твои коробки – вот, в коридоре. Ты их сам подписал, очень разборчиво. – Я показала на гору у двери. – «Газель» ещё внизу. Ребята отвезут их к маме. Рейс я оплачу. Это последнее, что я за тебя плачу. Живи у мамы, Вадим.
Седой грузчик появился в дверях спальни с отвёрткой, снял кепку, подержал её в руке и надел обратно.
– Хозяйка, так грузить, что ли?
– Грузить.
– Инка, – сказала Тамара с порога. – Ну не при матери же.
– Грузить, – повторила я.
– Ты сына моего на улицу выставляешь?! – Римма Аркадьевна шагнула ко мне, и сумка стукнула её по бедру. – Девять лет он с тобой! Девять лет!
– Не на улицу. К вам.
– Ко мне? У меня однокомнатная! Мне его куда, на кухню? У меня кот, у меня давление, я одна привыкла!
Тут я всё-таки на неё посмотрела. Она растерялась – впервые за этот день, по-настоящему. Про долю она говорила уверенно, про статью уверенно, а сейчас у неё задрожал подбородок, и берет опять пополз набок.
– Вы весь день за него хлопотали, – сказала я. – Комнату ему здесь искали. Вот у себя и найдите.
– Инг, ну давай не так, – сказал Вадим. – Не при людях. Давай вечером сядем, поговорим нормально.
– Ты весь день при людях молчал. И в сентябре молчал, когда к юристу ездил. Помолчи ещё немного, у тебя хорошо получается.
Ребята уже выносили коробки. «Вадик. Зимнее». «Вадик. Удочки». «Вадик. Разное». Синий хвостик у «к» мелькал в дверях и пропадал на лестнице.
Вадим взял одну коробку сам, последнюю и самую маленькую, и долго стоял с ней в прихожей, будто ждал, что я скажу: «Оставь». Я не сказала.
Римма Аркадьевна вышла первой. На пороге обернулась и поправила берет.
– В суде встретимся, – сказала она. – Юрист сказал – отменят.
– Нам тогда нотариус целый час всё вслух читал, – сказала я. – Вадим, ты помнишь, на каком месте зевнул?
Он не помнил. Или сделал вид, что не помнит. Лифт увёз их вниз, и я слушала, как он гудит в шахте, всё глуше и глуше.
Тамара стояла в прихожей, уже в куртке, с сумкой через плечо.
– Я поеду, – сказала она. – Люда там с дублёнкой одна не справится.
Она ушла и не обняла меня на прощание, хотя обнимала всегда.
Я закрыла дверь. Постояла. Потом села прямо на пол в прихожей, где только что громоздились коробки, и прислонилась спиной к стене. Из комнаты тянуло теплом – отопление уже дали. Квартира была моя. Не в синей папке на подоконнике, а вот так, всей спиной.
Прошло три недели.
Шторы я повесила сама, стоя на табуретке. Съёмную сдала хозяйке в воскресенье, как договаривались, кресло и книги перевезла на грузовом такси в два захода.
Вадим написал один раз, через неделю. Не «прости» и не «давай поговорим». «Мама спрашивает, где зимняя резина. У Серёги в гараже или на балконе?» Я ответила: «На балконе. Балкон теперь хозяйкин, номер скину».
Римма Аркадьевна рассказывает соседке и всему подъезду, как невестка выставила сына с коробками в день новоселья, при чужих мужиках. Мне это пересказала Тамара. Она со мной работает, как работала, отчёты сдаёт вовремя, но про Вадима молчит. Только однажды сказала, не поднимая головы от квитанций: «Зря ты при матери».
Исковое, говорят, юрист ему уже пишет. Повестки пока нет. Заседания тоже.
Иногда мне кажется, что Тамара права и надо было откупиться.
Второй комплект ключей так и лежит в пакете от застройщика, с бумажной биркой. Я застегнула его в тот день и больше не открывала.
Одному плюшки, а другому – сухарики