Соду, уксус и старую наволочку Валентина Сергеевна сложила в пакет ещё с вечера. Наволочка — лучше всякой тряпки, кто понимает. Туда же перчатки, щётку, чистящий порошок и банку огурцов: руки не должны приезжать пустыми.
Ключ от квартиры сына у неё был свой. Не подобранный — вручённый, лично, три года назад, на новоселье. Андрей тогда положил его ей в ладонь и сказал: «Мам, ты не гостья, ты своя». Лена стояла рядом и вроде бы улыбалась. Эту улыбку Валентина Сергеевна помнила все три года и всегда толковала в свою пользу.
Позвонила накануне сама Лена — уже событие: сноха обычно писала сообщения, короткие, как телеграммы, и свекровь перечитывала их по два раза, выискивая, где именно её не любят.
— Валентина Сергеевна, здравствуйте. У нас завтра всё сошлось. У меня приёмка на объекте, у Андрея планёрка, а садик закрыли на карантин. Побудете с Мишей? С девяти до пяти.
— Конечно, Леночка. О чём разговор.
— Спасибо вам огромное. Только… — пауза. Маленькая, вежливая пауза, в которую можно было бы вставить целую жизнь. — Вы просто с ним побудьте, ладно? Больше ничего не надо.
— Да что ты, — сказала Валентина Сергеевна тёплым голосом. — Я же понимаю.
Она не поняла. Поняла по-своему: сноха стесняется просить лишнего. Стесняется, а сама вертится как белка — объект у неё, приёмка, слово-то какое.
Потому что квартиру эту Валентина Сергеевна видела. Раз в две недели видела. И каждый раз уезжала с чувством, будто чего-то не доделала.
Балкон, например. На балконе с самого переезда стояли коробки. Три года. И лыжи Андрея, которые он купил в позапрошлом январе и надел один раз. И сушилка, вечно раскрытая, вечно с чем-то висящим.
Кухонные шкафы. Однажды она полезла за солью и обнаружила там четыре открытые пачки макарон. Четыре. Рожки, спиральки, перья и что-то длинное, иностранное.
Про плиту она вообще молчала. Вслух молчала, а внутри каждый раз что-то тихо ныло.
— Люди работают, — объясняла она соседке у подъезда. — Молодые, оба с утра до ночи, ребёнок, ипотека эта их. Им бы упасть да поспать.
В среду в девять ноль пять она вошла, разулась, поставила пакеты. Лена уже была в пальто, уже с ключами в руке.
— Каша в кастрюльке, минуту разогреть. Обед в контейнере, подписано. Гулять после обеда, если дождя не будет. Миш, бабушка пришла!
Мишка выкатился из детской — четыре года, штаны наизнанку, в руке пожарная машина без колеса.
— Бабуля, у меня машина сломалася.
— Починим, — сказала Валентина Сергеевна, и внутри у неё разлилось то самое, ради чего вообще стоит вставать в шесть утра.
Дверь закрылась.
И вот тут, оставшись одна с внуком и с квартирой, она огляделась хозяйским глазом и поняла: сегодня тот самый день.
Она не собиралась. Честное слово. Она собиралась посидеть.
Но в прихожей вперемешку валялись три пары обуви. На подоконнике стояла кружка с чем-то присохшим. Из-под дивана торчал носок.
— Мишенька, а давай наведём порядок? А потом мультики.
— Мультики сначала.
— Мультики сначала, — согласилась она.
Включила ему мультики, повязала наволочку на голову, натянула перчатки. И началось.
Про её спину надо отдельно.
Спина болела с девяносто восьмого, когда она таскала на себе клетчатые сумки с товаром — торговала на рынке колготками, потому что завод встал, Толик ушёл к другой и растворился вместе с алиментами, а Андрюшке было двенадцать и он рос из всего каждые три месяца. С тех пор поясница жила своей жизнью: с утра терпимо, к обеду ноет, к вечеру гудит.
Она это знала и всё равно полезла на балкон.
Коробок оказалось восемь. В первой — провода. Просто провода, клубок, штук сорок, от телефонов, которых давно нет. Во второй — детские вещи, из которых Мишка вырос года два назад. В третьей — свадебная посуда, в упаковке, ни разу не тронутая.
— Ну люди же, — бормотала она. — Ну люди.
Три коробки она вынесла в мусорку. Провода, вещи и бумаги, которые на глаз были не бумаги, а хлам: реклама, инструкция от чайника, какие-то распечатки. Спускалась дважды пешком, лифт вечно застревал на девятом.
Вернулась, отдышалась, посмотрела на балкон и чуть не заплакала от красоты. Пол видно! Она его вымыла, лыжи поставила в угол, сушилку сложила, а на освободившееся место пристроила свою сумку — чтоб место не пустовало.
Потом кухня.
Плиту отмывала час. Содой, потом уксусом, потом снова содой. Решётки замочила в тазу. Вытяжку разобрала — фильтр там был такой, что она даже присвистнула, а свистеть не любила.
Четыре пачки макарон ссыпала в одну банку. Все вместе.
Из холодильника выкинула: банку с чем-то зелёным, половину высохшего лимона, кусок сыра, весь в синих прожилках — страшно смотреть, — и три йогурта, у которых срок кончался послезавтра. Послезавтра — это уже почти сегодня.
— Бабуля, я пить.
— Иду, солнышко.
Дала компот. Прижалась губами к тёплой макушке, постояла секунду. Вот же счастье, вот прямо тут стоит, в штанах наизнанку.
И пошла в спальню. В спальне был шкаф.
Шкаф она открыла, чтобы повесить Мишкину куртку, — куртка валялась на кресле. Открыла и всё.
Там висело так, что непонятно, как они вообще что-то находят. Лена женщина занятая, ей утром некогда, ей надо схватить и бежать. А как схватить, если юбка между двумя рубашками, а рубашки не по цветам?
Она перевесила по цветам. Потом по сезонам. Потом отдельно — то, что Лена не носит. А не носила Лена много чего, там висело платье с биркой. С биркой, третий год.
Полки перебрала. Свитера сложила конвертиком, как в магазине, — этому её ещё мама учила.
И на верхней полке, под свитерами, нашла свёрток.
Развернула не из любопытства — из порядка: лежит что-то мятое, надо разгладить и положить нормально.
Детская распашонка. Жёлтая, застиранная до полупрозрачности, с вышитым утёнком на груди. Мишкина, из роддома, наверное. И пахла странно: не грязью, а как пахнут вещи, которые долго лежат, — шкафом, пылью, временем.
— Ну куда так, — сказала Валентина Сергеевна вслух.
И постирала. Руками, в тазике, детским порошком — порошок у неё был с собой, у неё всегда всё было с собой. Отстирала желтизну на воротничке, прополоскала трижды, отжала, повесила на батарею. Потом прогладила через марлю, утюгом на двойке, чтобы утёнка не спалить.
Сложила квадратиком и положила на комод, на видное место. Чтоб Лена сразу увидела: была тряпочка мятая — стала вещь.
Она весь день об эту картинку грелась. Как Лена войдёт, усталая, а тут плита блестит, балкон дышит, шкаф как в магазине, и белый квадратик на комоде. И Лена скажет: «Ой, Валентина Сергеевна. Ну зачем вы. Ну спасибо вам».
Ради этого «ну зачем вы» — за интонацию, за то, чтобы её увидели и назвали хорошей, — она с половины десятого не присела ни разу, кроме как покормить Мишку и почитать ему про Мойдодыра.
К четырём поясница уже не ныла, а орала. Она выпила таблетку, запила водой из-под крана. Ничего. Дома отлежусь.
В четыре сорок прошлась глазами по квартире. Мишка сидел на чистом полу и катал починенную машину — колесо она приладила на клей, который тоже был с собой.
Хорошо. Как хорошо-то, господи.
В пять пятнадцать в замке повернулся ключ.
Внутри у неё что-то радостно подобралось, как у школьницы перед оценкой. Она нарочно не пошла в прихожую — осталась на кухне, у сияющей плиты, и стала вытирать уже сухую поверхность. Чтобы вошли и застали за трудом.
Дверь. Шаги. Шорох пакетов — два, тяжёлых, поставили на пол.
И тишина.
Не «мы дома». Не «Миша, мы пришли». Просто тишина, в которой кто-то стоит в прихожей и смотрит.
— Мам, ты? — голос Андрея из-за спины жены.
— Я, я. — Валентина Сергеевна вышла, вытирая руки, улыбаясь всем лицом. — Проходите, тут чисто.
Лена стояла в пальто. Не разувалась. Смотрела на обувь, выстроенную по линеечке, и на пустой крючок.
— А где мой рюкзак?
— В шкаф убрала. Что ж он на виду висит.
— Ага, — сказала Лена.
И пошла в комнату. Не разувшись. Свекровь это отметила — не разулась, пол же вымытый, — но пока без тревоги.
Мишка бросился к матери, Лена подхватила его машинально, не глядя, и остановилась у комода.
На комоде лежал белый квадратик.
Она поставила сына на пол. Взяла распашонку двумя пальцами. Развернула. Поднесла к лицу.
Вот тут Валентина Сергеевна увидела, как у человека меняется лицо. Сначала ничего, потом дрогнуло что-то около рта, потом глаза стали блестящие и злые одновременно.
— Лен?
— Она пахла Мишей, — сказала Лена.
Тихо. Ровно.
— Так грязная же была…
— Она пахла Мишей. Роддомовским. Я её четыре года не стирала. Специально.
Стало слышно, как работает холодильник. Валентина Сергеевна отмыла его сегодня изнутри и снаружи, и теперь он гудел особенно громко.
— Леночка, ну кто ж знал. Ну лежала тряпочка…
Лена не ответила. Сложила распашонку по тем же сгибам, подошла к шкафу, положила на верхнюю полку. Закрыла дверцу. Взяла Мишку за руку:
— Пойдём мыть руки, зайчик.
И ушла в ванную.
Валентина Сергеевна осталась стоять посреди сверкающей комнаты. Она ждала крика. К крику она была готова, на крик у неё за сорок лет накопились ответы на все случаи. А тут не было ничего.
Ужин был кошмарный.
Андрей грел котлеты — те самые, из контейнера, которые свекровь не тронула. Лена сидела с Мишкой и рисовала, разговаривала только с ним, отдельным тихим голосом.
Валентина Сергеевна не выдержала первая. Она вообще не умела долго молчать: молчание она воспринимала как обвинение, а на обвинение надо отвечать.
— Я балкон разобрала, — сказала она в пространство. — Между прочим. Три года коробки стояли.
— Какие коробки? — Андрей обернулся.
— Да хлам. Провода, вещи детские, бумажки.
— Какие бумажки, мам?
— Ну какие. Реклама. Инструкции. Распечатки какие-то.
Он медленно поставил сковородку.
— Мам. Там в синей папке лежали документы на машину. Договор купли-продажи и диагностическая карта.
— Не было там папки, — сказала она быстро. Слишком быстро.
— Была.
— Значит, я не трогала.
Он не стал спорить. Сходил на балкон, постоял, вернулся, ничего не сказал. И это было хуже, чем если бы ругался. Раньше Андрюшка всегда ругался, хлопал дверью, а потом приходил мириться и утыкался ей в плечо.
А теперь он молча положил себе котлету и сел.
Тогда Валентина Сергеевна сделала то, что делала всегда, когда чувствовала, что почва уходит. Начала перечислять.
— Я, между прочим, с половины десятого на ногах. Плиту вам отмыла — вы её, извините, полгода не мыли, там жир слоями. Вытяжку разобрала, фильтр отмачивала. Руки видите какие? Андрей, посмотри на руки матери.
Она протянула руки через стол. Красные, распаренные, с содранной кожей у большого пальца.
— Балкон — три ходки до мусорки, лифт не дождёшься, я пешком. Шкаф перебрала, там же найти ничего невозможно. Холодильник отмыла. Просроченное выбросила — у вас сыр плесневый лежал, ребёнок в доме!
— Это дорблю, — сказала Лена, не поднимая головы от альбома.
— Что?
— Сыр с плесенью. Он такой и должен быть. Семьсот рублей кусок.
Пауза.
— Ну откуда мне знать, — с достоинством ответила свекровь. — У нас в доме таких сыров не водилось. У нас в доме ели то, что мать заработает.
Она думала, прозвучит гордо. Прозвучало жалко, и она сама это услышала, и разозлилась ещё сильнее.
— Я помочь хотела! Я не отдыхать приехала! Мне шестьдесят семь лет, я целый день на коленях ползала, а мне даже спасибо никто не сказал!
Мишка перестал рисовать и посмотрел на бабушку. Лена накрыла его ладошку своей.
— Миш, пойдём в комнату, там дорисуем.
Они ушли. За столом остались двое.
Андрей ел молча. Он вообще был не боец — она его таким и вырастила, потому что боец в доме нужен один, и этим одним была она.
— Ну хоть ты скажи. — Она подтолкнула к нему хлеб. — Скажи ей. Я же от души.
Он положил вилку.
— Мам.
— Что?
— Не надо было шкаф.
— Да я…
— И на балкон не надо было.
Он смотрел в стол. В скатерть, которую она сегодня же и постелила, найдя в комоде: красивая, чего ей там лежать.
— Андрюш, ну я же…
— Мам. — Голос у него был не злой, а усталый до самого дна. — Это не мой дом. Это наш дом. Разницу понимаешь?
Она не поняла. Честно, не поняла: слова русские, а смысл не складывался.
— Ты мой сын.
— Я её муж.
Вот это она поняла.
Это было как ступенька, которой нет. Идёшь в темноте, уверенно ставишь ногу, а там воздух.
Сорок лет она была первой женщиной в жизни этого человека. Одна поднимала его с двенадцати. Таскала колготки на рынке. На первый компьютер копила два года. Ночами сидела, когда у него была ангина. В институт пихала. Первую его девушку, крашеную, отвадила — и правильно отвадила, между прочим, та потом трижды разводилась.
А он сидит, смотрит в скатерть и говорит: я её муж.
— Ага, — сказала Валентина Сергеевна.
И почувствовала, как в горле встаёт горячий ком, а вместе с комом поднимается старое, безотказное.
— Ну конечно, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Мать не нужна. Мать своё отработала — и на свалку.
Ровно так, как говорила тридцать лет. С той же паузой перед «на свалку». С тем же наклоном головы.
Раньше после этой фразы Андрюшка вскакивал. Раньше он говорил: «Мам, ну ты чего, ну перестань». Раньше он обнимал её за плечи, и она позволяла себя обнять не сразу, секунд через пять, для порядка.
Сейчас он не вскочил.
Он сидел и молчал. Долго. Секунд десять — а десять секунд, оказывается, это очень много.
Потом взял чайник и пошёл набирать воду.
Лена вышла в половине девятого, уже в домашнем, волосы забраны. Мишка уснул. Села напротив свекрови и заговорила очень спокойно и очень вежливо.
— Валентина Сергеевна. Спасибо вам за сегодня. Правда. Вы нас страшно выручили, я бы никак не смогла с приёмкой.
— Да что ты, Леночка…
— И за плиту спасибо. Плита была ужасная, у меня руки не доходят.
Валентина Сергеевна начала оттаивать. Вот. Вот же. Она знала, что дойдёт.
— Ну а я о чём. Я ж не со зла…
— Сколько там времени? — Лена глянула на телефон. — Двадцать сорок. Валентина Сергеевна, вам же до Люберец ехать, с двумя пересадками. Поздно. Давайте Андрей вам такси вызовет, мы оплатим. Поезжайте, вы с половины десятого утра на ногах, вам отдыхать надо.
И улыбнулась. Хорошо улыбнулась, тепло.
И в этой тёплой улыбке лежало, аккуратно завёрнутое, одно слово: уезжай.
Валентина Сергеевна открыла рот. Хотела сказать: я думала остаться, я на диванчике, я не помешаю. Хотела сказать: а поговорить? Хотела сказать: Лена, ну скажи прямо, я же вижу.
А сказала:
— Да мне и на метро нормально.
— Нет-нет, что вы. Андрюш, вызови маме.
И Андрей достал телефон. И вызвал. Сразу. Не переспросив, не посмотрев на неё, не сказав «мам, а может, останешься».
Пока ждали машину, все трое стояли в прихожей и говорили про погоду. Про заморозки. Про то, что карантин в саду до пятницы.
Валентина Сергеевна обувалась, и нога почему-то никак не попадала в сапог.
— Огурцы в холодильнике, — сказала она. — Сама закатывала.
— Спасибо большое. Мы ваши огурцы очень любим, — ответила Лена.
Уже в машине она вспомнила, что забыла сумку на балконе. Ту самую, которую поставила на освободившееся место, чтоб не пустовало.
Возвращаться не стала.
Лена в ту ночь почти не спала. Не из-за плиты и не из-за шкафа — из-за распашонки. Несколько раз вставала, доставала её с полки, подносила к лицу и клала обратно. Пахло детским порошком. Хорошо пахло, чисто. И больше ничем.
Утром она открыла банку с макаронами. Постояла над ней. Рожки, спиральки, перья и длинные иностранные. Все вместе, дружно, навсегда.
— Ну и ладно, — сказала она вслух. — Будет ассорти.
Андрей вышел в семь, помятый. Открыл шкаф, посмотрел на радугу от белого к чёрному. Полез за рабочей рубашкой — не нашёл с первого раза. И со второго не нашёл.
Тогда он снял с плечиков всё, что висело в его половине, и повесил обратно как попало. Не назло. Просто чтобы находить.
Лена, проходя мимо, увидела и ничего не сказала. Достала из шкафа рюкзак и повесила на крючок в прихожей. Туда, где он висел три года.
К вечеру квартира выглядела почти как раньше. Не грязная — просто своя. Кружка на подоконнике. Обувь вразброс. Сушилка на балконе, раскрытая, с чем-то висящим.
Плита осталась чистой. Плита была хорошая, что уж там.
Ни в среду, ни в четверг они об этом не говорили. Только в пятницу вечером Андрей сказал, не отрываясь от телефона:
— Ключ надо забрать.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что она решит, что мы её выгнали. И будет права.
Он помолчал.
— А как тогда?
— Позвоним и позовём. В воскресенье, на обед. И будем звать. Каждое воскресенье, если надо.
— А если она опять…
— Не опять. Она в гости придёт. В гости люди шкафы не перебирают.
Сказала уверенно, а уверена не была ни капли.
Валентина Сергеевна доехала до Люберец, вошла в свою однушку, включила свет.
Тут был порядок. Абсолютный, тридцатилетней выдержки: салфетка под телевизором, тапки носами к стене, полотенца сложены втрое.
Она разделась, села на диван прямо в юбке и просидела так минут двадцать, не включая чайник.
Потом встала и пошла на кухню. Открыла шкафчик. Крупы стояли в одинаковых банках, подписанных её рукой: «гречка», «рис», «пшено».
Она сняла банку с гречкой, высыпала на стол горсть и стала перебирать.
Гречка была чистая. Нынешняя гречка вообще чистая, её не надо перебирать, и Валентина Сергеевна это прекрасно знала.
Она перебирала. Пальцы двигались сами, гоняли крупинки, откладывали чёрненькие. Ссыпала обратно, поставила банку этикеткой вперёд. Взяла рис.
В двенадцатом часу ночи она сидела на своей кухне и перебирала чистый рис. Спина болела так, что встать получилось только в два приёма, придерживаясь за стол.
В воскресенье позвонил Андрей.
— Мам, приезжай на обед. К двум.
— Приеду. — И, помолчав: — Только я это… я пирог привезу. С капустой. Больше ничего.
— Привози пирог, — сказал сын.
Она положила трубку и пошла ставить тесто. Руки работали, а в голове крутилось глупое, обидное: в гости. К сыну — в гости.
И вдруг подумала: а если бы она в среду просто села с Мишкой на пол? Просто села, катала бы машинку, слушала бы про какого-то Кирилла из группы, который кусается. И весь день так. Ничего не отмыв.
Мысль была до того непривычная, что Валентина Сергеевна даже головой мотнула, будто муху согнала.
Тесто подошло к десяти. Она завернула противень в два полотенца, чтоб пирог не остыл в дороге, и стала искать сумку, в которой его нести. Сумка осталась там, на балконе.
Пришлось взять пакет.
Банальная месть