— В вашу однушку поезжайте, тут не богадельня.
Пелагея не сразу поняла, что это про них. Стояла в прихожей большого дома, держала за локоть Ивана — тот после инсульта ходил медленно, приволакивая правую ногу, — и ждала, пока невестка договорит по телефону. А невестка уже договорила. И это было не по телефону. Это было им.
— Кристина, — сказала Пелагея. — Ты сейчас про кого?
— Про вас, про кого же ещё. — Кристина стояла на пороге кухни, вытирала руки о фартук. — Дед лежачий, за ним уход круглосуточный. У меня двое детей, работа, я не сиделка. У вас однушка на Пятилетке пустая стоит — вот там и живите.
Однушка на Пятилетке. Тридцать два метра, пятый этаж без лифта. Иван на пятый этаж поднимется за полчаса, если поднимется.
— Мы этот дом строили, — сказала Пелагея. Ровно сказала, без крика. Двадцать лет со шпателем — глотку луженую нажила, могла бы и рявкнуть. Не рявкнула. — Своими руками.
— Ну строили. — Кристина пожала плечами. — Дом на Диме оформлен. Дима, ну скажи ты матери.
Дима сидел за столом, ковырял вилкой в тарелке. Сорок один год мужику. Сын.
— Мам, — сказал он в тарелку. — Ну а что делать-то. Кристина права, тут правда неудобно. Лестница вон, порожки.
И замолчал. Как будто этим всё объяснил.
Иван рядом дышал тяжело, держался за косяк. Он говорить почти не мог после больницы — так, отдельные слова. Но глаза у него были ясные. Он всё понял. Пелагея почувствовала, как его пальцы сжались у неё на локте.
— Ясно, — сказала она.
Не «как ты можешь», не «сынок». Ясно. И повела мужа к двери.
Десять лет назад они с Иваном привезли сюда, на этот участок, первые блоки. Тогда тут был бурьян по пояс и колышки. Дима только женился, денег у молодых не было ни на что. А у стариков были. Не миллионы — но были. Копили всю жизнь: Пелагея штукатурила по объектам до шестидесяти, Иван на комбинате. Продали гараж, сняли всё с книжки. Один миллион четыреста тысяч. Переводами, с карты, частями — на материалы, на бригаду, на кровлю.
Пелагея была тёртая. Штукатур-маляр — это не только шпатель, это ещё и умение считать, кто кому сколько должен на объекте, потому что иначе обманут. И когда она отправляла сыну первый перевод, она в назначении платежа написала: «заём на строительство дома».
Дима тогда посмеялся.
— Мам, ну какие займы между своими. Ты чего, как не родная.
— Родная, — сказала она. — А ты пиши, как я говорю. Порядок должен быть.
И она писала. Каждый раз. «Заём на строительство дома». Двадцать восемь переводов за полтора года. Двадцать восемь раз одна и та же строчка.
Сейчас, спускаясь по крыльцу того самого дома с лежачим мужем, Пелагея эту строчку вспомнила. И ничего не сказала.
Такси до Пятилетки вышло в четыреста рублей. Иван всю дорогу молчал, смотрел в окно. Один раз повернулся к ней, шевельнул губами. Она наклонилась.
— По-ла… — выговорил он. — Не плачь.
— Я не плачу, — сказала Пелагея. — Я думаю.
В однушке было холодно и пахло нежилым. Она уложила Ивана на диван, подоткнула плед. Пятый этаж. Ну ничего. Ничего.
Внуки позвонили через неделю. Оба разом — сначала старший, Артём.
— Баб, привет. Слушай, тут такое дело, мне на права надо, автошкола пятьдесят тыщ. Родители не дают, говорят, сам заработай. А ты же всегда выручала.
— Дед лежит, Артём, — сказала Пелагея. — Ты про деда спроси.
— А, ну да, как он там? — Пауза. — Так что насчёт автошколы?
— Нет у меня, — сказала Пелагея. И положила трубку.
Через час младшая, Даша. Той на телефон. Тот же разговор, слово в слово, только про деда даже не спросила.
Пелагея сидела на кухне с чашкой остывшего чая и думала одну мысль. Не злую. Спокойную. Все звонят, когда нужны деньги. Значит, помнят, что деньги были. Что миллион четыреста — были.
Вторая коробка приехала в субботу.
Кристина не поднималась на пятый этаж — прислала мужа. Дима стоял на площадке с картонной коробкой, обмотанной скотчем, и не смотрел матери в глаза.
— Вот, — сказал он. — Твоё тут. Кофта эта, шкатулка, документы какие-то ваши. Фотографии.
— А остальное? — спросила Пелагея. — Там сервант был, посуда бабушкина. Иванов инструмент.
— Мам, ну куда тебе сервант в однушку. — Дима переступил с ноги на ногу. — Кристина сказала… ну, в общем, остальное выбросили. Хлам же, старьё.
— Выбросили, — повторила Пелагея.
— Ну не выбросили, а… на дачу свезли, что получше. А что совсем труха — да, на помойку.
Инструмент Ивана. Сорок лет он его собирал. Рубанки, стамески, тиски дедовы ещё. Труха.
Пелагея взяла коробку. Тяжёлая. Поставила у порога.
— Дима, — сказала она. — Ты помнишь, как я тебе переводы делала? На дом?
Он моргнул.
— Ну помню. Мам, ты чего сейчас…
— Ничего. Иди. Кристина ждёт.
Он ушёл. Быстро ушёл, через две ступеньки. Статус «на связи» у сына всегда горел, когда деньги были нужны. Теперь не горел.
Пелагея закрыла дверь. Открыла коробку. Сверху лежали документы — те самые, «какие-то ваши». Она перебрала их. Паспорта, полисы, свидетельство о браке.
И банковская папка. Старая, из кожзама, с кнопкой. В ней лежали распечатки. Все двадцать восемь переводов — она их когда-то, ещё пять лет назад, распечатала в отделении и подшила, привычка штукатура, у которого на объекте всё должно быть учтено. На каждой строчке — дата, сумма, и назначение платежа: «заём на строительство дома».
Пелагея сидела на полу однушки и смотрела на эти листы. Долго смотрела.
Потом встала. Прошла к телефону. Набрала не сына. Набрала справочную и спросила, где в Рыбинске принимает юрист по гражданским делам.
Юриста звали Сергей Петрович, контора его сидела над «Пятёрочкой», вход со двора. Пелагея пришла с папкой. Разложила листы на столе — ровным веером, как привыкла раскладывать чеки на объекте.
— Вот, — сказала она. — Двадцать восемь штук. Все с назначением.
Сергей Петрович надел очки. Читал молча. Пелагея не торопила. Она умела ждать, пока человек считает.
— Так, — сказал он наконец. — Пелагея Фёдоровна. Вы понимаете, что у вас на руках?
— Понимаю. Переводы.
— У вас на руках заём. — Он снял очки. — Если бы вы написали «подарок» — всё, деньги ушли, не вернуть. А вы написали «заём на строительство дома». Двадцать восемь раз. С банковской подписью, с датой. Это долговое обязательство. Расписки бы не хватило — а тут банк за вас всё подписал.
— И что это значит?
— Это значит, что ваш сын должен вам один миллион четыреста тысяч рублей. И вы вправе их требовать. Тут есть перспектива, Пелагея Фёдоровна. Серьёзная.
Пелагея молчала. Считала.
— Мне дом не нужен, — сказала она. — Мне муж лежит. Ему уход нужен и угол. Я на этот дом деньги давала не для того, чтоб меня из него на пятый этаж без лифта.
— Тогда так и напишем, — сказал Сергей Петрович. — Досудебная претензия. Либо возврат займа в полном объёме, либо обеспечение того, ради чего он давался: проживание и уход. Пусть выбирают. Составлю сегодня. Заверю письменно, что перспектива у дела есть.
Он писал, а Пелагея смотрела в окно на двор. И думала: вот и все займы между своими. Кто бумагу не пишет, тот потом на пятом этаже живёт.
Претензию она в почтовый ящик большого дома опустила сама. Не по почте, не заказным — сама, руками. Поднялась на знакомое крыльцо, где десять лет назад укладывала плитку, и опустила конверт в прорезь. И ушла, не позвонив.
Пусть прочитают.
Сын приехал через три дня.
Пелагея услышала шаги на лестнице — тяжёлые, медленные, как будто человек не хочет доходить. Открыла до звонка. Дима стоял на площадке один. Без Кристины. Впервые за полгода — один.
В руке держал конверт.
— Мам, — сказал он. — Это что?
— Это то, что написано, — ответила Пелагея. — Прочитал?
— Прочитал. — Он мял конверт. — Мам, ты чего, в суд на меня? На родного сына?
— Я на тебя ничего. — Она стояла в дверях, не пускала пока внутрь. — Я деньги давала в долг. Ты сам смеялся — какие займы между своими. А я писала. Двадцать восемь раз писала. Вот и пригодилось.
Дима опустил голову. Долго молчал.
— Кристина не знала, — сказал он тихо. — Про назначение это. Что там «заём». Я ей показал бумагу — она вся белая стала. Говорит, юрист сказал, это серьёзно. Что суд может…
— Может, — сказала Пелагея. — Юрист и мне сказал. Тот же, наверное, что и вам, в Рыбинске их немного.
Дима сглотнул.
— Мам. Пап как?
— Плохо пап, — сказала Пелагея. — Пятый этаж. На улицу не выходит месяц.
Дима зашёл. Прошёл к дивану, где лежал отец. Сел рядом на корточки. Иван повернул к нему голову, посмотрел ясными глазами и ничего не сказал — он и не мог. Просто смотрел.
— Пап, — сказал Дима. И замолчал. Больше ничего не сказал.
Договорились так. Сиделку нанимают и оплачивают Дима с Кристиной — по графику, пополам с пенсией стариков. Ивана перевозить не стали: врач сказал, лишний раз таскать нельзя. Но сиделка теперь ходит каждый день, а по субботам приезжает Дима.
Претензию Пелагея из конторы забрала. Не порвала. Положила обратно в папку из кожзама, застегнула кнопку.
Пусть лежит.
Через месяц соседка по площадке, тётя Валя, что этажом ниже, рассказала: невестка в большом доме теперь при разговоре о свёкрах голоса не повышает. Раньше, говорят, на весь двор командовала, а теперь притихла. Тётя Валя это знала точно — её племянница у Кристины на работе в бухгалтерии сидит, всё слышно.
Внуки больше не звонили. Ни Артём, ни Даша. Видно, разъяснили им, что бабка теперь не выручает, а бумаги подписывает. Пелагея по ним не скучала.
Дима приезжает по субботам. Привозит продукты, поднимается на пятый этаж, отдувается на площадке. А потом греет воду, стелет клеёнку и моет отцу голову — сам, руками, аккуратно. Иван при этом закрывает глаза. Говорить он так и не начал толком, но раз, когда Дима лил ему воду на затылок, выговорил: «сы-нок». И всё.
Пелагея в эти субботы уходит на кухню, чтоб не мешать. Достаёт папку из кожзама, проверяет — на месте ли конверт. На месте. Застёгивает кнопку обратно и убирает папку в ящик, под полотенца.
Непрошеная гостья