В субботу я варила кофе на двоих. Одна турка, две чашки – моя с синим ободком, его с красным.
Из комнаты неслось: – Правее заходи, правее! Он же нас сейчас снесёт.
Стас сидел спиной к двери, в наушниках, и махал рукой кому-то, кого в комнате не было.
– Том, кофе будет? – крикнул он, не оборачиваясь.
– Через минуту.
В замке повернулся ключ.
Римма вошла первая, с двумя сумками, и поставила их посреди коридора.
– Мы на выходные, – сказала она и стала расстёгивать сапоги. – Толь, чехлы пока в машине оставь.
За ней протиснулся Толик с ящиком минералки. Последним зашёл Даня, стянул шапку, буркнул «здрасьте» и сразу нырнул в комнату к дядьке.
– Рим, а позвонить? – спросила я.
– Так мы же не чужие.
Стас снял наушники и вышел в коридор прямо в тапках на босу ногу. Обнял сестру, хлопнул Толика по плечу.
– О, родня. Проходите, чего в дверях стоять.
– Мы и проходим, – сказала Римма. – Тома, я тут набросала.
Она достала из кармана пуховика листок в клетку, сложенный вчетверо, и протянула мне. Шесть строчек ровным почерком, одна под другой, как накладная в аптеке.
Суббота – плов. Воскресенье – пироги с капустой. Вечером – шашлык, мясо своё, замариновать до обеда.
– Мясо в пакете, в синей сумке, – добавила она. – Только его сейчас надо, а то не успеет.
Я перевернула листок. С обратной стороны тем же почерком было написано: соль крупная, лаврушка, минералка есть.
– Рис у тебя есть? – Римма уже открывала мой холодильник. – Риса нет. И лука на донышке. Сходишь, пока Толик разгружается?
Стас ушёл в комнату. Через секунду оттуда: – Так, я на пять минут отойду, не начинайте без меня.
В магазине я взяла рис, два кило лука, морковь и четыре пачки сметаны, потому что Толик ест плов со сметаной. Пакет резал ладонь всю дорогу от остановки.
Когда я вернулась, Толик стоял в коридоре у зеркала и говорил в телефон.
– Ключи под ковриком, как договаривались. Заезд после двух… Да есть там полотенца, два комплекта, в шкафу.
Он увидел меня, кивнул на пакеты и отвернулся к вешалке.
Плов я поставила в половине первого. Мясо резала на своей доске, своим ножом – он у меня один острый в доме, я его сама точу на камне, и в чужие руки стараюсь не давать.
Ели в четыре. Римма села во главе стола, разложила всем, себе последней.
– Тома, сметану, – сказал Толик.
– Тома, хлеб порежь, – сказала Римма.
Даня доел, отнёс тарелку в раковину и вымыл её. Один из пяти. Я это заметила и почему-то запомнила.
После обеда Стас вернулся к монитору, Толик лёг на диван с телефоном, а Римма пошла по квартире – так, как ходят по своей: открыла балкон, поправила штору, заглянула в ванную.
– У тебя полотенца где? Мы свои не брали.
Вечером она сказала:
– Тесто на пироги с вечера поставь. Утром только раскатать.
Я взяла со стола её листок. Взяла ручку и вычеркнула вторую строчку.
– Пирогов не будет, Рим. У меня завтра смена с восьми.
На кухне стало тихо. Толик перестал жевать.
– Ну поставь тесто и уйдёшь, а я раскатаю, – сказала Римма.
– Нет.
– Как это – нет?
– Вот так. Я в восемь на работе, в девять первая очередь за рецептами, и до вечера я стою. Хлеб в магазине через дорогу.
Римма поджала губы и убрала листок со стола к себе в карман.
– Ладно. Раз так – купим.
Уходили они в воскресенье поздно, уже в темноте. В дверях Римма застегнула Дане куртку и сказала:
– В субботу приедем опять. Даня в бассейн тут рядом записался, удобно.
Через неделю они приехали в пятницу, в девятом часу.
Я только пришла со смены и сидела на табуретке, не разувшись. Ключ повернулся, и коридор снова стал тесным – сумки, ящик, кроссовки поперёк прохода.
– Мы пораньше, – сказала Римма. – В пробке час простояли.
Она прошла в зал, открыла мой шкаф и достала оттуда постельное бельё. То самое, льняное, в мелкую полоску, которое лежало в упаковке с юбилея.
– Рим, оно новое.
– Так и стелить надо новое, а не тряпки. Чего ему лежать.
Я стояла в дверях в куртке и смотрела, как она разрывает упаковку.
Потом она вернулась на кухню и стала выкладывать из холодильника мои банки на подоконник, чтобы поставить свои контейнеры.
– Это что у тебя?
– Огурцы. Мамины ещё.
– Ну вот пусть на окне постоят, ничего им не будет.
Даня сел за стол и спросил пароль от вайфая. Толик усмехнулся:
– Спрашивай, спрашивай. Дома-то мы теперь без интернета сидим.
– Толя, – сказала Римма.
Он замолчал и полез в холодильник.
Даня потянулся за чашкой на верхней полке, и Римма показала пальцем:
– Дань, возьми вон ту, синюю. Она большая.
Синяя – моя. С ободком. Я пью из неё чай двадцать лет, с тех пор как мы сюда въехали, и кроме меня из неё никто не пил, потому что она стоит с краю и все берут другие.
Я промолчала. Достала сковороду, поставила греться.
За ужином Римма сказала, не поднимая головы от тарелки:
– Да, Тома. В понедельник возьмёшь отгул, Толика в поликлинику отвезёшь. У него талон на десять.
Вилка звякнула о край тарелки. Не у меня – у Дани, он посмотрел на мать.
– В понедельник я работаю, – сказала я.
– Ну попроси, тебя же отпустят.
– Не отпустят. Я одна в смене.
– Тома. Человек болеет.
Я отложила вилку и повернулась к Толику.
– Толь, от вас до поликлиники две остановки. Ты же за рулём приехал.
Он пожал плечами и посмотрел в телефон.
– Мне нельзя за руль, я таблетки пью.
– Тогда такси.
– Ой, начинается, – сказала Римма.
– Ничего не начинается. Я в понедельник работаю. Отгул я брать не буду.
До конца ужина она не сказала мне ни слова. Толик ушёл к телевизору, Даня – в комнату.
Ночью Стас пришёл на кухню босиком, взял из холодильника колбасу и сел напротив меня.
– Ты не могла помягче? Она обиделась.
– Я сказала, что работаю.
– Ты сказала так, что все замолчали. Это моя сестра, Том. Это же семья.
– Семья – это когда предупреждают.
Он жевал и смотрел в стол.
– Хочешь – замок поменяй, – сказал он. – Мастер за полчаса делает. Только я в это не лезу, сама ей объяснять будешь.
– А ты потом позвонишь ей и скажешь: это Тома замок сменила.
– Ну а как я скажу?
– Никак. – Я забрала у него из-под локтя пустую доску. – Не будет никакого мастера.
– Тогда чего ты от меня хочешь?
– Чтобы ты один раз сказал сестре: звоните заранее. Одну фразу, Стас.
Он дожевал, отряхнул руки над раковиной и пошёл к двери.
– Ты ей сама ключ дала. Забыла?
Не забыла. Два года назад, перед морем, фиалки на подоконнике, поливать некому, она тогда сказала: ну хоть полью, а то жалко.
Быть в их разговорах той, кто закрыл дверь, мне не хотелось. Не потому что жалко её – просто не хотелось. Про ключ я в ту ночь больше не сказала ни слова.
Уезжали они в воскресенье сытые. Римма в дверях обернулась:
– Мы, может, скоро на подольше приедем. У нас там дела намечаются.
Толик посмотрел на неё и отвёл глаза.
В четверг я решила, что в эти выходные меня дома не будет.
Решила без слёз и без разговора – просто открыла на телефоне сайт с объявлениями и стала смотреть домики за городом. Барсуки, сорок минут на электричке, потом пешком. Печка, чайник, две кровати, вид на поле.
Три тысячи пятьсот в сутки.
– Сколько? – Стас снял один наушник. – Три с половиной? За сарай в Барсуках? Ты нормально себя чувствуешь?
– Там печка.
– У Риммы дача есть, поедь туда бесплатно.
– Спасибо.
Он вернул наушник на место. Я листала дальше – привычка, ищешь одно, смотришь всё.
И на четвёртом экране увидела свою клеёнку.
Не свою. Такую же – в вишенку, я такую сама покупала в «Магните» три года назад, и Римма тогда сказала, что тоже возьмёт. Кухня. Угловой диванчик. Магнит с ракушкой на холодильнике – я этот магнит ей из Анапы привезла.
Квартира сдавалась посуточно. Четыре тысячи пятьсот за ночь. Заголовок: «Уютная двушка, чистое бельё, всё для гостей». Свободные даты – будни. Выходные заняты до конца ноября.
Я сидела и смотрела на фотографию их спальни, где на кровати лежало сложенное треугольником полотенце.
– Стас.
Он не услышал.
Я подошла и стянула наушники ему с головы.
– Стас. Они сдают свою квартиру. Посуточно. У них каждые выходные заезд, поэтому они каждую субботу здесь.
Он взял телефон, посмотрел, поводил пальцем по экрану.
– Ну да. И что?
– В смысле – и что?
– Ну деньги людям нужны. Дане в колледж поступать.
– Стас, они не к тебе ездят. Им негде ночевать.
– Ты сейчас из-за чего злишься – из-за того, что они ездят, или из-за того, что зарабатывают? – Он забрал у меня наушники. – У меня рейд в девять, потом поговорим.
В субботу они приехали в час дня. Римма выложила на стол новый листок – на этот раз восемь строчек.
Я дождалась, пока все сядут, и налила Толику чаю.
– Толь. А сколько у вас за ночь берут?
Он поставил чашку мимо блюдца.
Даня поднял голову. Стас перестал резать хлеб.
– Это наше дело, – сказала Римма.
– Конечно ваше. Я просто спросила.
– Ну сдаём. – Она отодвинула тарелку. – И что дальше? Ты нас теперь на улицу выгонишь? У людей ипотека, у людей ребёнок растёт. Мы к родному брату приезжаем, а не к чужим людям.
– Я ничего не говорю.
– Вот и не говори.
Она встала, достала из шкафа мою сахарницу и поставила на стол так, что крышка звякнула.
– Кстати. С пятницы мы на десять дней. Толику бригаду прислали, квартиру сняли под ремонт… в общем, сняли. Отказываться глупо.
– На десять дней, – повторила я.
– А что такого? Дань, ешь давай.
Приехали они в пятницу утром, пока я была на работе.
Я открыла дверь и не сразу поняла, где нахожусь. В коридоре стояли четыре сумки и коробка с обувью. На вешалке не было моего пальто – оно лежало на стуле, а на его месте висели две куртки и Даниной ветровки рукав.
В зале на диване сидел Толик и смотрел футбол. В спальне из шкафа были вынуты мои вещи – аккуратно, стопкой, на табурет, – а на плечиках висело Риммино.
– Тебе же столько места не надо, – сказала она из кухни. – Ты всё равно в халате ходишь.
На холодильнике под магнитом с ракушкой висел лист. Не в клетку – целый, из тетради Дани, разлинованный по дням. Понедельник – щи. Вторник – котлеты с пюре. Среда – плов, Толику побольше. Четверг – суп куриный, Даня не ест лук.
Десять дней вперёд.
– Я список повесила, – крикнула Римма из кухни. – Там на понедельник щи, капусту я привезла, она в пакете на балконе.
– Вижу.
– И хлеба возьми чёрного. Толик белый не ест, у него желудок.
Стас сидел в наушниках. Он даже не повернулся, когда я вошла, – только поднял руку и помахал, не оборачиваясь, как машут, не отрываясь от экрана.
Я поставила чайник и пошла на балкон – там у меня сушится бельё.
Балконная дверь была приоткрыта. На полу, у порога, стояла моя кружка с синим ободком. В ней плавали три окурка.
Я взяла её двумя пальцами, отнесла в ванную и вылила. Вымыла с содой, вытерла и завернула в кухонное полотенце.
– Пепельницу бы какую, – сказал Толик с дивана, не отрываясь от футбола. – Я на балконе стряхиваю, там банка стояла вроде.
– Стояла.
Я достала из-под кровати сумку.
Положила кружку. Свой нож, завёрнутый в тряпицу. Вилку и ложку, которые мама мне дала, когда я замуж выходила, – они тяжёлые, мельхиоровые, и я ими ем с восемнадцати лет. Тарелку свою, с щербинкой. Две смены белья, зарядку, таблетки.
В коридоре сняла с полки роутер, выдернула шнур и положила сверху.
Даня увидел первым.
– Теть Том, а вайфай?
– В сумке, Дань.
Римма вышла из кухни с полотенцем в руках.
– Ты куда собралась?
– За город.
– Как – за город? У нас ужин не готов. Дань, ты чего стоишь, иди сюда.
Я застегнула куртку и взяла сумку.
– Холодильник полный. Плита работает. Крупа в верхнем ящике, картошка под раковиной. Меня не будет десять дней.
– Тома, ты в своём уме? У нас ребёнок. У Толика колено.
– У Толика машина.
Из комнаты вышел Стас, с наушниками на шее.
– Том, ты чего? У меня рейд в девять, гильдия собирается.
– Роутер в сумке.
Он моргнул.
– Ты серьёзно сейчас?
– Вы сдаёте свою квартиру за четыре с половиной в сутки, – сказала я Римме. – А картошку вам покупаю я. Разберётесь.
Римма побелела и повернулась к брату:
– Стас. Ты это слышишь? Она нас с ребёнком выставляет.
Стас посмотрел на сестру, потом на меня. Потом на роутер, торчащий из сумки.
И ничего не сказал.
Я обулась. У двери остановилась и посмотрела на Даню – он стоял у стены, в носках, с телефоном в руке.
– Даня, прости. Ты ни при чём.
Он кивнул. Не обиженно – просто кивнул, как кивают взрослому, который сам не знает, что делает.
Дверь я закрыла тихо. Замок щёлкнул один раз.
Электричка была пустая и пахла мокрой курткой. В Барсуках я дошла до дома по тёмной улице, нащупала ключ под крыльцом, где хозяин сказал, и вошла.
В доме было холодно. Я растопила печку с третьей спички, поставила чайник на плиту и села рядом. Достала из полотенца кружку с синим ободком, налила в неё кипятку и обхватила ладонями. За окном не было ни одного звука – ни лифта, ни телевизора, ни чужого голоса из коридора. Я сидела так, пока чай не остыл, и первый раз за много месяцев мне никто ничего не сказал через плечо.
Телефон я достала только утром. Одиннадцать пропущенных от Стаса, четыре от Риммы. Одно сообщение от Дани: «теть Том мы щи сварили, нормально получилось».
Вернулась я через шесть дней. Не потому что соскучилась, а потому что кончились таблетки от давления.
Стас открыл дверь сам, взял у меня сумку и поставил на пол. Не спросил ничего. Только сказал:
– Чайник поставить?
В квартире было пусто и пахло чужим стиральным порошком. Мои вещи висели в шкафу, не в том порядке, но висели. Роутер он не спрашивал, я сама достала и подключила.
Они уехали на третий день. Без меня, без объяснений, просто собрали сумки и уехали. Стас рассказал об этом коротко, между делом, вылавливая пельмени из кастрюли: щи закончились, потом Толик обжёгся сковородой, потом Римма сказала, что в чужом доме отдыхать нельзя.
Квартиру свою они сдавать перестали. Стас сказал: на выходные они теперь дома.
С тех пор прошло семь месяцев. Римма не звонит и не пишет – ни мне, ни брату. Ключ от нашей двери у неё до сих пор. Она им ни разу не воспользовалась.
Стас про сестру не заговаривает. У него рейды по вторникам и четвергам, он сидит в наушниках и машет рукой тем, кого в комнате нет. Один раз, в марте, сказал мне в спину: «Могла бы и попроще как-то» – и больше к этому не возвращался.
Даня в июне заканчивает девятый класс. Позовут нас или нет – я не знаю. Он мне написал один раз, зимой, про какой-то тест по алгебре, и я два дня думала, что ответить.
Кружку с синим ободком я держу теперь на верхней полке, отдельно. Мою её сама и ставлю туда же.
Когда возвращается от сына, живущего со своей семьей, то плачет