Людмила стояла с мокрым полотенцем в руках и никак не могла вспомнить, зачем его взяла.
— В субботу Кристина с Артёмом к нам переезжают, — сказал Сергей, не отрываясь от телефона. — Я им уже ответил, что мы не против.
— Мы?
— Ну а кто, я один, что ли? — Он поднял глаза. — Люд, у них хозяйка квартиру продаёт. До пятнадцатого просит освободить. А сейчас сентябрь, студенты съехались, однушку меньше чем за двадцать шесть не найдёшь, да ещё залог и агенту накинь. Это почти шестьдесят тысяч сразу выложить.
— И что?
— И то, что не выложат они шестьдесят. У Артёма кредит за машину, у Кристинки зарплата какая, ты же знаешь.
— Знаю, — сказала Людмила. — А где они у нас жить будут?
— Как где. В маленькой.
Полотенце всё-таки повесилось на крючок, криво.
— В маленькой у меня машинка.
— Ну так машинку на балкон. Или в зал поставим, там угол свободный.
— Серёж, у меня там оверлок, гладильная доска, ткани в рулонах. Ткани нельзя на балкон, они отсыревают.
— Господи. — Он отложил телефон. — Ты сейчас из-за тряпок начнёшь?
Она села напротив и попробовала объяснить спокойно, как объясняют человеку, который просто не в курсе.
— У меня заказы. Ольга Ивановна из третьего подъезда шторы ждёт, Наташа с работы юбку. Это не тряпки, это семь-восемь тысяч в месяц, иногда двенадцать. На них я Мишке подарки покупаю и зубы себе лечу.
— Полгода перебьёшься.
— Полгода?
— Ну до весны. Весной аренда дешевле, все разъезжаются.
— Ты только что сказал — до пятнадцатого хозяйка просит. И что весной дешевле. А между пятнадцатым и весной — это, по-твоему, сколько?
— Люд. Ну ты чего. Это моя дочь.
— Твоя дочь, — согласилась Людмила.
— Ты бы Настьку свою на улицу выставила? С Мишкой на руках?
— Настя не на улице. И Кристина не на улице. У неё до пятнадцатого крыша есть, и работа у обоих есть.
— Вот ты какая, оказывается.
— Какая?
— Считающая, — сказал он и ушёл в зал, и через минуту оттуда заговорил телевизор, громко.
Квартира была бабушкина. То есть маминой мамы, потом мамина, потом Людмилина — трёшка шестьдесят два метра в девятиэтажке на Труфанова, окна на детский сад, батареи в октябре греют так, что открываешь форточку. Мама умерла в две тысячи девятом, свидетельство Людмила получила весной десятого — за четыре года до того, как в её жизни появился Сергей. Раньше эта цифра ей была не нужна.
— Ну ты и попала, — сказала Тамара в раздевалке, застёгивая халат. — Двадцать семь и тридцать?
— Кристине двадцать семь, Артёму тридцать.
— Значит, приехали на всю зиму. Люд, ты это сейчас пойми, а не в марте.
— Серёжа сказал — до весны.
— Серёжа тебе и не такое скажет. — Тамара захлопнула шкафчик. — У него ж однушка стоит.
— Стоит.
— Ну?
— У него там жильцы.
— Так это ж прекрасно. Жильцов попросил, дочку заселил. И дочь при своём углу, и никто никому не мешает.
Людмила промолчала. Мысль эта у неё уже была, и она её от себя отодвинула, как отодвигают то, о чём лучше подумать потом. Однушку Сергею оставила мать в девятнадцатом году, на Панина, пятый этаж. Он сдавал её Марине и Косте — тихие, платят двадцать четыре, ниже рынка, зато шестой год и ни разу не задержали. Эти деньги считались его. Нигде не проговаривалось, просто так сложилось: коммуналка, продукты и всё прочее из общего, а двадцать четыре тысячи с Панина лежали отдельно, «на машину» и «на чёрный день».
Настя, когда услышала, замолчала на секунду в трубке.
— Мам, а мы теперь где ночевать будем?
— Не знаю, Насть.
— У нас же Мишке в октябре пять. Мы хотели у тебя, ты торт обещала, с ёжиком.
— Я помню.
— В зале на полу, что ли?
— Придумаем.
— Мам, — сказала Настя другим голосом, — ты вообще понимаешь, что это твоя квартира? Бабушкина. До брака оформленная. Он тут кого угодно селить не может, он тебя даже спросить забыл.
— Он спросил.
— Он поставил перед фактом. Это разные вещи.
В субботу они приехали в половине девятого утра, на грузовой газели. Оказалось, что за пять лет съёмной жизни у двух молодых людей накапливается количество вещей, которое в маленькую комнату не помещается физически. Коробки встали в коридоре в два ряда, до вешалки. Велосипед Артёма прислонили к стене в прихожей, мимо него надо было проходить боком. Кот Кекс, серый британец с недовольной мордой, сразу залез под ванну и просидел там до вечера.
— Люд, у вас тут прям хоромы, — сказала Кристина. — Я и забыла, какая комната большая.
— Это зал.
— Ну да. — Кристина уже шла дальше. — А это где я работать буду?
— Это моя комната.
— В смысле?
Сергей появился из кухни с чайником.
— Кристин, всё нормально, мы Люде машинку в зал перенесём. Ей там даже удобнее, света больше.
— Ой, а то я думаю, — засмеялась Кристина. — Я уже стол присмотрела к окну, у меня же созвоны, мне фон нужен нормальный.
Машинку перенесли в зал, в угол за кресло. Оверлок туда не влез, его вынесли на балкон и накрыли клеёнкой. Рулоны Людмила расставила вдоль стены в спальне. Гладильная доска переехала на кухню и жила между холодильником и дверью, и об неё все бились.
— Ну вот, а ты боялась, — сказал Сергей вечером. — Все влезли, всем хорошо.
К среде Людмила знала, что созвон у Кристины в десять и что во время созвона нельзя включать чайник, потому что «он гудит в микрофон». Что Артём работает в автосервисе через сутки и после ночной спит до трёх, и в это время тоже надо тихо. Что в семь утра, когда ей на смену, в ванную не попасть, потому что Кристина моет голову. Что кот Кекс любит спать на тканях.
— Люд, а можно как-то с котом? — спросила Кристина. — Он у нас нервный, он переезд тяжело переживает. Вы не могли бы дверь в спальню открытой не оставлять? А то он туда лезет, там эти рулоны, он их драть начинает.
— Он их драть начинает, и поэтому мне дверь закрывать?
— Ну а как ещё-то.
Коммуналка за сентябрь пришла десять четыреста. В августе было семь двести.
— Ну естественно, — сказал Сергей, глядя в квитанцию. — Четыре человека, вода, свет. Нормально.
— Нормально, — согласилась Людмила. — Я просто вслух говорю.
— Ты вслух говоришь так, что все всё понимают.
— Мы скинемся, — сказала Кристина из коридора. — Артём, мы же скинемся?
— Скинемся, — отозвался Артём.
Скинулись один раз, в начале октября: принесли пакет из «Пятёрочки», в нём курица, макароны, майонез и коробка «Ассорти». Конфеты Кристина открыла в тот же вечер и съела половину под сериал.
Ужинали теперь вчетвером. Сергей за столом делался разговорчивым, каким последние годы дома не был.
— Кристин, ты картошку бери, бери. У нас же Людмила Витальевна порционно накладывает, у неё всё по граммам.
— Пап, — засмеялась Кристина.
— Она у нас экономная. Она за мной свет в туалете выключает. Я ещё не вышел, а свет уже щёлк.
— Это неправда, — сказала Людмила.
— Ну, почти. — Он подмигнул зятю. — Артём, привыкай, тут режим.
Артём улыбнулся и стал очень внимательно смотреть в тарелку. Он вообще был неплохой парень, молчаливый, всё порывался что-нибудь починить и один раз действительно починил смеситель.
— А вы правда сами шьёте? — спросила Кристина. — Шторы, всё это?
— Правда.
— С ума сойти. Я думала, это только бабушки. Сейчас же на маркетплейсе любые шторы за две тысячи, с доставкой.
— За две тысячи и качество за две тысячи.
— Ну не знаю, у нас нормальные висели.
Людмила посмеялась вместе со всеми, потому что не смеяться означало испортить ужин, а ужин был её.
Лён она раскроила в пятницу. Четырнадцать метров, тяжёлый, песочного цвета; Ольга Ивановна покупала его сама, в магазине на Свободе, привезла на такси и всё повторяла: «Людочка, только аккуратно, он одиннадцать двести стоил». Раскроенные полотнища Людмила разложила в спальне на кровати, накрыла простынёй и ушла на смену.
Вернулась в четыре. Артём в спальне собирал велосипед.
— Ой, — сказал он и выпрямился. — Я тут это… у нас в комнате места нет, я решил здесь.
Простыня была сдвинута. На песочном льне, ровно посередине первого полотнища, расплылось тёмное пятно размером с блюдце, и рядом ещё два поменьше, и от них шёл резкий машинный запах.
— Что это?
— Смазка. — Артём сглотнул. — Баллончик упал, у него крышка… Люд, я застирал уже, там почти не видно.
— Ты застирал лён смазкой?
— Я водой.
Она стояла и смотрела на пятно, и в голове очень отчётливо крутилось: одиннадцать двести, одиннадцать двести. Не «жалко ткань», не «что я скажу Ольге Ивановне». Просто цифра.
— Люд, ну ты чего, — сказал вечером Сергей. — Парень же не нарочно.
— Я знаю, что не нарочно.
— Ну и всё тогда.
— Что «всё»? Это ткань клиентки. Мне её надо возместить.
— Ну возместишь.
— Из чего?
— Ты сейчас с меня деньги требуешь?
— Я не с тебя. Артём разлил.
— Артём кредит платит. Ты с парня одиннадцать тысяч снимешь?
— А с меня, значит, можно?
— С тебя никто ничего не снимает, — сказал Сергей. — Ты сама себе придумала бизнес на кухне и сама теперь страдаешь.
Ольге Ивановне она позвонила на следующий день и сказала правду. Та помолчала и ответила, что ничего, бывает, ткань можно попробовать в химчистку, а деньги — потом, когда будут. Отдавала Людмила частями, и каждый раз, встречая её у подъезда, здоровалась первой и слишком громко.
В середине октября Кристина попросила прописку.
— Люд, там временная, на год, — сказала она. — Мне для поликлиники надо, я записаться не могу, у меня полис по другому адресу.
— Полис работает по всей стране.
— Ну всё равно неудобно. И Артёму на работе просят.
— Нет.
Кристина моргнула.
— В смысле «нет»?
— В прямом. Регистрировать не буду.
Вечером было то, что у них считалось скандалом: Сергей ходил из кухни в зал и обратно и говорил, не повышая голоса, но так, чтобы слышали в обеих комнатах.
— Тебе бумажки жалко. Обычной бумажки. Она никаких прав не даёт, я узнавал.
— Она даёт право пользования на срок регистрации. Я узнавала тоже.
— Ты просто вредная.
— Я собственник, — сказала Людмила и сама удивилась, как ровно это прозвучало. — Кто хочет — тот и регистрирует. У тебя на Панина квартира, вот там и пропиши.
Он остановился.
— При чём тут Панина?
— Ни при чём, — сказала она. — Совсем ни при чём.
Мишке исполнялось пять двенадцатого октября. Настя позвонила за неделю.
— Мам, ну как?
— Никак, Насть. Диван в зале, а в зале Кристина до одиннадцати с ноутом. И кот.
— У Мишки на кота аллергия.
— Я знаю.
— То есть мы не приедем.
— Получается, не приедете.
Настя помолчала.
— Мам, ты понимаешь, что тебе в твою квартиру внука привезти некуда?
— Понимаю.
— И тебе нормально?
— Мне ненормально, — сказала Людмила. — Мне очень даже ненормально.
Торт с ёжиком она испекла и повезла в Рыбинск на автобусе, в коробке на коленях, полтора часа. Ёжик по дороге поехал набок. Мишка всё равно завизжал от радости, а вечером Людмила сидела у Насти на кухне, пила чай и смотрела в чужой двор.
В конце октября, в четверг, она пришла со смены на час раньше: процедурный закрыли на кварцевание. Открыла дверь тихо, разулась. Из маленькой комнаты доносились голоса.
— Пап, ну она же злится.
— Не обращай внимания. Она тяжёлая, я привык.
— Я стараюсь, я и посуду мою, и…
— Да не в посуде дело. Она копейки считает, у неё это с молодости, она же одна Настьку тянула. У неё каждая тысяча в тетрадочке записана.
— Прям в тетрадочке?
— Ну образно. Мать твоя не такая была, мать твоя всех кормила, у нас вечно народ дома сидел…
Дальше Людмила не слушала. Она прошла на кухню, поставила чайник, вспомнила про созвон, выключила, села. Просидела минут двадцать в куртке.
— О, ты дома? — Сергей заглянул. — А чего в куртке?
— Забыла снять.
— Ну ты даёшь. — Он полез в холодильник. — Слушай, тут такое дело. Кристинка сказала, они до весны точно не съедут. Артёму часы урезали.
— До весны.
— Ну а куда они зимой? Зимой вообще ничего нет.
— Летом дорого, потому что все переезжают. Осенью дорого, потому что студенты. Зимой ничего нет. Весной, значит, будет что?
— Люд, не начинай.
— Я не начинаю. Я уточняю сроки.
Сроки уточнились ещё дважды. К ноябрю выяснилось, что весной Артём, возможно, пойдёт на курсы, и тогда лучше бы до лета. В конце ноября Кристина обмолвилась за ужином, что вообще-то они думают про ипотеку, но копить надо года два, а копится только пока не платишь аренду.
— Два года, — сказала Людмила.
— Ну это же прекрасно. — Сергей положил себе добавки. — Своё жильё у детей будет. Мы вот с тобой в их годы…
— Я в их годы, — сказала она, — снимала комнату у бабки на Липовой горе и на восьмом месяце таскала воду вёдрами, потому что колонка не работала. И меня никто никуда не пускал.
— Ну так и время другое было.
— Время другое, — согласилась она.
И тут она это сказала. Не в запале, не в крик — за столом, при всех, между вторым и чаем, тем голосом, каким на работе говорят: «Следующий, проходите».
— Серёж. Давай сделаем по-другому. У тебя на Панина однушка стоит. Пусть ребята живут там.
Стало очень тихо. Кекс под столом перестал грызть пакет.
— Там жильцы, — сказал Сергей.
— Предупредишь за месяц. У тебя в договоре месяц, ты сам мне читал. Значит, с первого января они у себя, никому не мешают. Кристина ставит стол к окну и созванивается сколько хочет, Артём собирает велосипед хоть в коридоре. И копят на ипотеку, не платя аренду. Всё, как ты хочешь. Только у меня возвращается комната.
Артём поднял голову.
— Слушайте, а это тема вообще. Сергей Николаич, там же до сервиса моего пятнадцать минут.
— И ремонт там нормальный, я помню, — тихо добавила Кристина. — Пап?
Сергей отложил вилку.
— Вы что, серьёзно?
— А что не так? — спросила Людмила.
— Да всё не так! Там жильцы нормальные, платят вовремя, ни разу не задержали. Я их выгонять буду? Зимой?
— Их не выгонять. Их предупредить за месяц, как в договоре. Ты именно это и написал, чтобы можно было.
— А деньги?
— Какие деньги?
— Ну эти. — Он неопределённо повёл рукой. — Двадцать четыре тысячи. Я что, из-за них двоих двадцать четыре тысячи в месяц терять буду?
Он это произнёс — и сам, кажется, услышал, потому что заговорил быстрее:
— Я в смысле, у меня же машина, у меня ремень в этом году, колодки, я на это откладываю. Это не просто так деньги.
— Пап, — сказала Кристина. Голос у неё был странный.
— Что «пап»? Кристин, ну ты же взрослая, ты же понимаешь.
— Я понимаю, — сказала Кристина. — Я всё поняла.
Она встала и ушла в маленькую комнату, Артём пошёл за ней, и оттуда потом долго слышался её голос, негромкий и очень быстрый.
— Довольна? — спросил Сергей.
— Нет.
— Ты специально. Ты при них специально.
— При них специально, — согласилась Людмила. — Потому что наедине ты бы сказал «потом обсудим», и мы бы обсуждали до июля.
— Она моя дочь!
— Она твоя дочь, и у тебя есть для неё квартира. Пустая. Твоя. Ты просто не хочешь терять двадцать четыре тысячи и поэтому взял мои. Мою комнату, мои восемь тысяч заказов, мою ванную по утрам, мои выходные с внуком. Мои — можно. Твои — нельзя.
— Это разные вещи!
— Объясни разницу. Я послушаю.
Он не объяснил. Он сказал, что она мелочная, что он одиннадцать лет тянет этот дом, что квартира, между прочим, тоже досталась ей не своим трудом, а от матери. Тут Людмила первый раз за всю осень повысила голос, и было это громко и некрасиво, и потом ей было стыдно — не за слова, а за то, что кричала в собственной кухне.
Утром она сказала:
— До первого декабря.
— Что до первого декабря?
— Комната. Первого декабря она должна быть моя. Дальше решайте как хотите: Панина, съём, общежитие при сервисе. Меня не касается.
— Ты выгоняешь мою дочь.
— Я возвращаю себе комнату.
— Это одно и то же!
— Нет, — сказала Людмила. — Это как раз разные вещи.
Сумку он собрал в тот же вечер, кладя каждую вещь так, чтобы было слышно. Уехал к приятелю, у которого пустовала комната. В дверях сказал:
— Ты остынешь, и я вернусь. Я тебя знаю.
— Хорошо, — сказала она.
Кристина с Артёмом съехали двадцать восьмого ноября, на два дня раньше срока. Сняли студию на Дзержинского за двадцать три, без залога, потому что хозяйка оказалась Артёмовой бывшей одноклассницей. Коробки выносили долго. Кекс в переноске орал так, что выглядывали соседи. Кристина в дверях остановилась.
— Люд. Спасибо, что вообще пустили.
— Да ладно.
— Нет, я серьёзно. — Она помолчала. — Я думала, вы просто вредная.
— Я и вредная, — сказала Людмила.
Комнату она отмывала два дня. Отодрала от подоконника присохший скотч, вынесла три мешка, оттёрла с обоев чёрную полосу от велосипедной покрышки — полоса не оттёрлась, пришлось подклеивать кусок от рулона, который с ремонта лежал в кладовке. Затащила с балкона оверлок; он за два месяца отсырел, мастер сказал — починить можно, четыре тысячи.
Кристина позвонила пятнадцатого декабря, первый раз сама, без повода.
— Люд. Он жильцов предупредил. Они к тридцать первому съезжают, он туда переезжает. Один.
Людмила стояла с телефоном у окна и смотрела, как во дворе нянечка гонит с горки чужих подростков.
— Он мне в глаза сказал, что людей зимой не выгоняют, — говорила Кристина, и голос у неё срывался. — А сам под Новый год.
— Кристин.
— Я не к тому, чтобы вы… я просто. Обидно.
— Обидно, — согласилась Людмила.
Двадцатого декабря Артём перевёл шесть тысяч. Без подписи, просто перевод. Через неделю ещё пять двести. Людмила отдала Ольге Ивановне всё сразу и на обратном пути купила в киоске у остановки пакет мандаринов, хотя дома они уже были.
Тридцатого приехали Настя с Мишкой, на три дня. Мишка спал на раскладушке у окна; ночью Людмила вставала два раза его укрывать и оба раза стояла потом в темноте дольше, чем нужно.
Сергей позвонил четвёртого января, в час дня. Она в это время сидела за машинкой — Наташа с работы просила подшить мужу брюки, срочно, до смены.
Телефон завибрировал на подоконнике и поехал по клеёнке. На экране горело «Серёжа».
Людмила посмотрела на него. Потом взяла нитку, послюнила кончик и вдела в иголку — с третьего раза, глаза уже не те. Телефон замолчал, потом завибрировал снова.
Она опустила лапку и нажала на педаль.
— Вы со свекровью решили, что моя бабушкина квартира — это ваш семейный подарок? Обойдётесь!