– Двадцать два человека, Ирочка. Это без Лиды из Кинешмы, а Лида приедет.
Римма Павловна положила рядом с моей тарелкой листок, вырванный из тетради в клетку. Круглый учительский почерк, каждая строчка с тире в начале, как в диктанте.
– Это что? – спросила я.
– Список. Мясо на шашлык, рыба, нарезка, торт на заказ. Салаты я сама, не переживай.
Вадим уткнулся в котлету. Жевал он её так старательно, будто котлета была последняя в его жизни.
– Тринадцатого у вас десять лет, – сказала свекровь. – Дача, шатёр у Сомовых возьмём, гостей я обзвонила.
– Уже обзвонили?
– А чего тянуть. Люди билеты берут. Лида вон с пересадкой поедет, в её-то годы.
Я перевернула листок. Внизу, под последним пунктом, было выведено отдельно: «Продукты и торт – Ира. Шатёр – пополам». Слово «пополам» она подчеркнула дважды, красной ручкой, которую до сих пор носит в сумке по старой памяти.
– Римма Павловна, мы не собирались ничего праздновать.
– Вот именно, – она кивнула так, будто я наконец ответила у доски правильно. – Если бы не я, вы бы так и просидели этот день перед телевизором. Десять лет, Ира. Раз в жизни такое бывает.
– У нас на осень другие планы.
– Какие у вас планы, – она махнула ладонью. – Работа и диван.
– Мам, ну мы же с тобой говорили – начал Вадим.
– Ты говорил, что Ира будет против, – перебила она. – Я и не удивилась. Я тридцать лет детей учила, я людей насквозь вижу.
Она подложила мне в тарелку ещё котлету, хотя я не просила. Я отодвинула тарелку на край стола.
В сумке звякнул телефон. Сообщение с незнакомого номера: «Добрый вечер! Это Сомовы, по шатру на 13.09. Реквизиты для задатка прислать сюда?»
Я подняла глаза на свекровь.
– Вы дали им мой номер?
– А чей же? Праздник ваш, – она пожала плечами. – Не мне же за него отвечать.
Я набрала «Нет, спасибо, заказ отменяется» и отправила. Потом сложила листок пополам, потом ещё раз, и подсунула его под блюдце с её недопитым чаем.
– Я этот праздник не заказывала, – сказала я. – И платить за него не буду. Ни за шатёр, ни за торт, ни за рыбу.
Стало так тихо, что было слышно, как у соседей сверху бубнит телевизор.
– Вадик, – сказала Римма Павловна, не глядя на меня. – Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
– Ир, давай дома, а? – Вадим потёр лоб. – Не здесь.
– Дома так дома.
Свекровь вытащила листок из-под блюдца, разгладила его ладонью на скатерти, как мятую тетрадку двоечника.
– Гости позваны, – сказала она. – Отменять я ничего не буду. Пусть вся родня посмотрит, какая у моего сына жена.
В машине Вадим молчал до самого переезда. Шлагбаум опустился, где-то справа загудела электричка, и он наконец повернулся ко мне.
– Ну зачем ты так при ней? Она же старалась.
– Я видела, как она старалась. Мой номер Сомовым отдала, пока я котлеты ела.
– Ира, это же мама, – сказал он. – Ей шестьдесят три. Ей хочется, чтобы у сына было как у людей.
– Пусть будет как у людей. На её пенсию.
– У неё пенсия – сама знаешь какая.
– А у тебя? – спросила я. – Ты же у нас тоже зарабатываешь.
Он отвернулся к окну. Электричка шла длинная, товарная, вагон за вагоном.
– У меня до двадцатого три тысячи, ты в курсе, – сказал он.
– В курсе. А знаешь, почему я в курсе?
– Опять начинается.
– Двадцать три тысячи четыреста, Вадик. С зимы до мая. «Ир, там копейки списываются, ну премиум за шестьсот, ну набор за девятьсот». Твои танки съели мне отпуск.
– Я же сказал, что больше не буду.
– Ты и тогда говорил. Поэтому я всё отвязала. Отовсюду. И лимит на карту поставила: пять тысяч в сутки на любые покупки, хоть в магазине, хоть в интернете. Чтобы ни одна твоя копейка больше не проскочила.
– Да помню я твой лимит, – буркнул он. – Сто раз слышал.
Шлагбаум поднялся. Машина позади нас нетерпеливо бибикнула, и Вадим тронулся так резко, что у меня с колен съехала сумка.
– Я завтра сама обзвоню её гостей, – сказала я, подбирая сумку. – Лиду, Сомовых, всех по списку. Скажу, что праздника не будет. Пусть лучше сейчас обидятся, чем потом с билетами.
– Не надо. – Он даже притормозил. – Ир, ну пожалуйста. Не позорь маму перед роднёй. Это же мама. Дай я сам с ней поговорю, по-хорошему, без твоих звонков.
– Сколько тебе надо времени, чтобы поговорить с собственной матерью?
– Неделю. Ну, дней пять.
Я не стала звонить. Пять дней – не срок, решила я, пусть поговорит.
– Поговорил? – спрашивала я каждый вечер.
– Поговорю, – отвечал он, не снимая наушников.
В среду, в восьмом часу, свекровь приехала сама. Без звонка, с пакетом, от которого пахло капустой и печёным тестом.
– Пирожков вам напекла, – сказала она в прихожей. – Ирочка, я на минуту.
Разулась она сама и простояла в прихожей дольше, чем в кухне. Долго вешала плащ рядом с моей сумкой, что-то перекладывала, шуршала пакетами.
– Я тебе в сумку пакетик положила, – крикнула она оттуда. – С капустой, на работу завтра. А то ты вечно голодная ходишь, худая как вешалка.
– Спасибо, – сказала я.
На кухне она не стала садиться. Оглядела нашу плиту, открыла и закрыла хлебницу.
– Шатёр я заказала, – сказала она. – Задаток сама внесла, раз вы такие гордые.
– Римма Павловна…
– Не хотите – сама куплю! – Она повысила голос, и Вадим в комнате снял наушники. – Мне для сына не жалко. Мне для сына ничего не жалко, в отличие от некоторых.
– Покупайте, – сказала я. – Только гостям скажите, кто платил. Не я.
– А ты, значит, и не приедешь?
– Не приеду.
Она постояла, поправила очки на цепочке, как поправляла, наверное, перед родительским собранием.
– Это ты сейчас так говоришь, – сказала она. – Ещё спасибо мне скажешь.
Дверь за ней закрылась аккуратно, без хлопка. Вадим вышел из комнаты, посмотрел на пакет с пирожками и снова надел наушники.
Пирожки я нашла утром в боковом кармашке сумки, где у меня лежит всё, чем я давно не пользуюсь: пропуск со старой работы, скидочные карточки, пластиковая банковская. Я уже год плачу телефоном. В кармашек я даже не заглянула, достала пакет за уголок и понесла на работу.
В пятницу без двадцати три телефон дёрнулся на столе, прямо поверх накладной.
«Отказ. Превышен лимит по карте. Покупка 41 380,00 ₽. ГИПЕР НА ЗАВОДСКОЙ».
Я смотрела на экран и не понимала. Карта лежала у меня в сумке. Я сама себе это сказала вслух, почти шёпотом:
– Она же в сумке.
Сумка висела на спинке стула. Кармашек оказался пустой, только крошки от пирожков, и пропуск со старой работы, и скидочные карточки веером.
Телефон дёрнулся ещё раз. Та же сумма, тот же гипермаркет.
– Ир, ты чего побелела? – Тамара Ильинична отъехала на своём кресле от монитора. Она сидела напротив и начисляла зарплату всему нашему отделу, моей в том числе. – Что там?
Я повернула к ней телефон.
– Сорок одна тысяча? – Она сняла очки. – Это что за покупка такая? Это ж больше половины того, что я тебе в месяц начисляю. Она там осетра, что ли, берёт?
– Кто – она?
– Ну а кто ещё. Ты же мне сама про шатёр рассказывала.
Я набрала Вадима. Он ответил после пятого гудка, и по звуку было понятно, что у него в цеху обед.
– Твоя мать сейчас в гипере на Заводской, – сказала я. – С моей картой.
Он помолчал. Слишком долго помолчал для человека, который ничего не знает.
– Ир, ну она просто продукты, – сказал он. – На праздник же. Она потом отдаст, с пенсии.
– Откуда она знает пин?
Тишина. В трубке кто-то засмеялся, звякнула ложка о тарелку.
– Вадим. Откуда она знает пин-код от моей карты?
– Я ей сказал, – ответил он наконец. – Вчера вечером. Она позвонила, говорит – Ира разрешила, только код забыла тебе сказать. Я и…
– И не проверил.
– Ну а чего проверять? Мама же. Я думал, ты сама ей карту дала, вы же в среду виделись.
– А про лимит ты ей сказал?
– Про какой… – Он осёкся. – Блин. Забыл я про лимит.
– Поняла, – сказала я и нажала отбой.
Третье уведомление пришло, пока я убирала телефон от уха. Отказ. Опять та же сумма.
Значит, она стоит там у кассы и прикладывает карту раз за разом. С полной тележкой, со списком в руке, с кодом, который ей продиктовал мой муж. Что она говорит кассирше, интересно? Что карта глючит? Что банк дурит?
– Заблокируй в приложении, и всё, – сказала Тамара Ильинична. – Две кнопки. Пусть стоит там со своей тележкой. Тебе-то туда зачем ехать, позориться?
Я открыла приложение. Карта, лимит пять тысяч в сутки, красная кнопка «Заблокировать» внизу экрана. Тамара была права, и я это понимала. Две кнопки – и никакой сцены, никакого магазина, никакой свекрови.
Палец завис над кнопкой и не опустился. Лимит держал, лимит ничего бы ей не дал, хоть она до ночи там прикладывай. А мне вдруг стало нужно, чтобы она положила эту карту мне в руку. Сама. При мне. Чтобы не Вадим мне потом пересказывал, как мама расстроилась, а я своими глазами видела её лицо в ту минуту.
– Я отпрошусь на час, – сказала я и встала.
– Ира, – Тамара Ильинична покачала головой. – Семья ведь. Потом не отмоешься.
– Я и не собираюсь отмываться. Я туда за своей картой еду.
Такси нашлось через три минуты. До Заводской было двадцать минут по пятничным пробкам. За это время пришло ещё одно уведомление: «Отказ. Превышен лимит. 4 990,00 ₽. ГИПЕР НА ЗАВОДСКОЙ».
Пять тысяч без десяти рублей. Кто-то подсказал ей разбить покупку. И даже эти пять не прошли: сутки считаются целиком, а в обед я уже расплатилась этой картой в столовой.
Я вошла в раздвижные двери и сразу её увидела. Шестая касса, сбоку, у поручня. Тележка с горой, сверху торчит хвост рыбы в плёнке. Римма Павловна держит телефон у уха и что-то говорит в него своим поставленным голосом, а в другой руке у неё листок в клетку.
Кассирша, девушка лет двадцати с усталой чёлкой, пробивала следующего покупателя и косилась на тележку. За ней стояли человек пять, мужчина с пивом, женщина с ребёнком на руках.
– Ну попроси у Сомовых, в долг, Вадик, я же не для себя, – говорила свекровь в трубку.
Я подошла и протянула руку.
– Карту, Римма Павловна.
Она обернулась. На секунду лицо у неё стало растерянное, совсем не учительское, а потом собралось обратно.
– Ирочка! – сказала она на весь ряд касс. – Вот и хорошо, что приехала. Тут с твоей картой что-то, банк чудит, никак не проходит.
– Банк не чудит. Там лимит. Пять тысяч в сутки.
– Какой ещё лимит?
– Мой. Я его поставила в мае, когда ваш сын за полгода спустил с этой карты двадцать три тысячи на свои танки. Всё уверял, что там копейки. Вот этот лимит вас и остановил.
Мужчина с пивом хмыкнул. Кассирша перестала пробивать.
– Женщина, так что, будете оплачивать? – спросила она у меня, видимо решив, что я тут главная. – Сорок одна тысяча триста восемьдесят. Мне тележку отменять или как?
– Сорок одна тысяча, – повторила я. – На один вечер.
– А ты думала, двадцать человек кормить – это дёшево? – Свекровь шагнула ко мне. – Рыба, между прочим, по акции. Ну доплати ты уже, раз приехала, чего людей держать. Праздник ведь ваш, не мой.
– Нет. Я эти продукты не покупала и оплачивать не буду.
– Ира!
– Отменяйте, – сказала я кассирше.
Тут её и прорвало. Она развернулась к очереди, словно к классу, и заговорила тем самым голосом, от которого, наверное, тридцать лет затихали пятиклассники:
– Вы посмотрите на неё, люди! Десять лет мой сын с ней мучается. Десять лет! Я им праздник делаю, родню со всей области собираю, шатёр на свои деньги, а она мать мужа при всём магазине позорит! Жадная, копейку в зубах держит, мужу на телефон жалеет!
Женщина с ребёнком отвела глаза. Мужчина с пивом, наоборот, смотрел с интересом.
– Родня приедет в субботу, – свекровь ткнула в меня листком, – и я всем скажу! Всем расскажу, как ты меня тут воровкой выставила. Мне сын сам код дал, слышишь? Сам!
Я не стала повышать голос. Даже наоборот – сказала тише, и из-за этого все в очереди замолчали, чтобы расслышать.
– Вы вынули карту из моей сумки. В среду, в прихожей, когда клали туда пирожки. Я вам её не давала. Код вы узнали у Вадима обманом, сказали ему, что я разрешила. А потом пытались заплатить моими деньгами сорок одну тысячу. Три раза. И ещё раз – на пять тысяч, частями.
– Я бы отдала!
– Это называется кража, Римма Павловна. С банковского счёта. То, что лимит не пустил, ничего не меняет – это покушение. Здесь камеры над каждой кассой.
Я достала телефон, нажала один, один, два и развернула экран к ней. Палец держала над зелёной кнопкой.
– Я сейчас вызываю полицию.
Она замолчала на полуслове. Посмотрела на экран, потом на камеру под потолком, потом на кассиршу, которая, по-моему, даже дышать перестала.
– Ирочка, – сказала она совсем другим голосом, тихим, домашним. – Ну ты что. Ну какая полиция. Мы же по-семейному. Я же не для себя.
– Карту.
Она раскрыла кошелёк-гармошку, долго, дрожащими пальцами, вытаскивала из кармашка мою карту. Протянула. Я взяла, и её пальцы на секунду задержались, будто она хотела ещё что-то сказать и передумала.
– Отменяю? – шёпотом спросила кассирша.
– Отменяйте.
Свекровь стояла у тележки и мяла в руке свой листок.
– А шатёр-то оплачен, – сказала она в пустоту.
Я не ответила. Прошла мимо очереди, мимо мужчины с пивом, который посторонился и зачем-то сказал: «Правильно». За спиной кассирша вызывала администратора на отмену чека.
На крыльце я остановилась у ряда тележек. Карта была ещё тёплая от её кошелька. Я открыла приложение, сменила пин-код, выдумала новый, которого не знает никто на свете, и только после этого заметила, что стою на ветру без куртки и мне совсем не холодно.
Дома Вадим встретил меня в прихожей. Телефон у него в руке светился: пропущенные от мамы, штук восемь.
– Мама плачет, – сказал он. – Ир, ну полиция-то зачем? Это же мама.
– Затем, что карта моя, – ответила я.
Он ждал продолжения. Про пин-код, про вчерашний звонок, про «Ира разрешила». Я повесила куртку на крючок, где в среду висел её плащ, и пошла ставить чайник.
Праздника не было. Римма Павловна сама обзвонила всех двадцать два человека и сказала, что невестка всё отменила. Лида из Кинешмы успела купить билет и сдала его с потерей, об этом мне тоже передали.
Прошло пять недель. Свекровь мне не звонит. В семейном чате, где раньше она каждое утро присылала открытки с котятами, меня больше не поздравляют даже с пятницей. По воскресеньям Вадим ездит к ней один и возвращается с пирожками. Листок в клетку, говорит он, висит у неё на холодильнике под магнитом. Гостям она его показывает: вот, мол, какой праздник я сыну готовила.
В январе ей исполняется шестьдесят пять. Она уже спрашивала у Вадима, приеду ли я.
Перегнула я, что пригрозила матери мужа полицией при всей очереди – или права была?
Будущий муж попался