Я сняла с плиты таз с повидлом и распахнула окно, чтобы выпустить пар. Кухня пахла яблоками и корицей, по радио пели что-то старое, про лето.
Во двор въехало такси и встало прямо у нашего подъезда. Из него вышла женщина в белых брюках, открыла багажник и стала выставлять на скамейку сумки. Одну, вторую, третью.
Следом выбралась девочка. Худенькая, с рюкзаком за плечами, в осенней куртке – это в августовскую-то жару.
Женщину я узнала по фотографии, которую муж когда-то показывал мне в телефоне. Жанна, его бывшая жена. Значит, девочка – Тася. Костина дочь.
Жанна сверилась с телефоном и ткнула пальцем в домофон.
Домофон запищал, когда я ещё держала в руке половник.
– Лида, да? – спросил женский голос. – Открывай, я с вещами. Лифт у вас хоть работает?
– Работает, – сказала я и нажала кнопку.
Через минуту Жанна уже стояла в прихожей. Загорелая, с тёмными очками, поднятыми на макушку, и с таким видом, будто заскочила вернуть соседке кастрюлю. Сумки она составила у вешалки, одну на другую.
– Костя на смене? – Она заглянула мне за плечо, в кухню. – Ну и ладно. Я ему ещё неделю назад писала.
– Что писала? – спросила я.
– Что Тасю к нему привезу. У меня контракт в Анталье, администратором в отеле. Подвернулся неделю назад, отказываться глупо. До марта подержите, не развалитесь.
Тася стояла на пороге и не разувалась. Рюкзак она держала за лямки обеими руками, крепко, как держат парашют перед прыжком. Смотрела она не на меня и не на мать, а на коврик.
Я набрала Костю. Он ответил не сразу, в трубке гудел цех.
– Лид, я на линии. Что стряслось?
– Жанна привезла Тасю, – сказала я. – До марта. Ты знал?
Костя помолчал.
– Она писала, что может такое быть. Я думал, пугает.
– Она не пугает, Костя. Она стоит у нас в прихожей.
– Я раньше девяти не вырвусь. Лид, пусть Тася пока у нас побудет. Вечером всё решим.
Жанна тем временем расстегнула верхнюю сумку и вытащила синюю папку.
– Тут всё. Свидетельство, полис, личное дело из школы. Вещи собрала по списку, ничего покупать не придётся. Я вообще-то мать, а не кукушка.
Она глянула на телефон и поморщилась.
– Всё, я побежала. Такси с меня по минутам берёт.
Уже в дверях Жанна обернулась к дочери. Наклоняться не стала, сказала поверх её головы, поправляя очки:
– Не ной тут. Помнишь, что я тебе говорила?
Тася кивнула. Молча, один раз.
Жанна даже не дотронулась до неё. Взялась за ручку двери.
– Стой, – сказала я и прижала дверь ладонью.
Жанна подняла брови.
– Чего ещё?
Блокнот для записок висел у нас на гвозде возле зеркала, с карандашом на верёвочке. Я сдёрнула его и сунула Жанне.
– Пиши. Чем болела, на что аллергия, в каком классе, какие прививки. И когда вернёшься.
– Мне на самолёт!
– Такси подождёт, – сказала я. – Или я прямо сейчас звоню в опеку и говорю, что мне под дверь оставили ребёнка. Потом разбирайтесь с Костей, чья она дочь.
Жанна посмотрела на меня так, будто я кассир, который не пробивает ей скидку. Потом выхватила блокнот, прижала его к стене и начала писать, стоя на одной ноге и придерживая сумочку локтем.
Писала она минуты три. Я стояла, не убирая ладони с двери.
– Довольна? – Жанна выдрала листок и шлёпнула мне в руку. – Инструкция к ребёнку. Можешь в рамочку повесить.
Я убрала ладонь. Дверь Жанна закрыла аккуратно, без хлопка. Лифт загудел и поехал вниз.
Я прочитала листок. Аллергии нет. Четвёртый класс. Прививки по календарю. Номер телефона. Внизу, с нажимом, дважды подчёркнуто: «Вернусь в марте. Ж.»
– Разувайся, – сказала я Тасе. – Суп будешь?
– Спасибо. Я не хочу.
Суп она всё-таки съела, через час, за кухонным столом, так и не сняв рюкзака. Уговаривать я не стала.
Вещи я разбирала вечером, пока Тася сидела в маленькой комнате, где стоит моя швейная машинка, и смотрела в окно.
Тасиных вещей хватило на одну полку шкафа. Во второй сумке, под пляжным полотенцем, лежали Жаннины зимние сапоги на меху и утюг.
Костя пришёл в половине десятого. Остановился в прихожей, не разуваясь, и долго смотрел на закрытую дверь маленькой комнаты.
– Спит? – спросил он шёпотом.
– Сидит, – сказала я. – Рюкзак так и не сняла. Иди к ней, ты же отец.
Костя взялся за дверную ручку. Постоял так с полминуты, отпустил её и пошёл мыть руки.
Тасю взяли в четвёртый «В» в школе через дорогу. Документы Костя относил сам, в свой выходной, и вернулся довольный, будто сдал экзамен.
В конце сентября резко похолодало. Утром за окном было плюс два, на крышах машин лежал иней, а Тася собиралась в школу всё в той же осенней куртке, поддев под неё две кофты.
– Не холодно? – спросила я.
– Нет. Мне нормально.
Руки у неё были красные, в цыпках. Шапки на её полке не нашлось, перчаток тоже. Жаннины сапоги на меху стояли в пакете у меня в шкафу в коридоре, и каждый раз, доставая свои туфли, я задевала их локтем.
В субботу я повела Тасю в спортивный магазин на площади. Она ходила между вешалками, сцепив руки за спиной, и ни к чему не притрагивалась. Когда я сняла с плечиков синий пуховик и приложила к ней, Тася спросила только одно:
– А он не очень дорогой?
Я посмотрела на ценник: 8 990.
– Нормальный, – сказала я.
Вечером Костя повертел в руках чек.
– Девять тысяч? За детскую куртку? – Он поднял на меня глаза. – Лид, она из неё через год вырастет.
– А в этом году будет ходить в ней. Не в двух кофтах.
Спорить он не стал. Открыл на телефоне банковское приложение и долго смотрел в экран. Потом развернул его ко мне. Зарплата пришла уже без четверти: как все эти семь лет, бухгалтерия удержала её по исполнительному листу и перевела Жанне.
– Позвони ей, – сказала я. – Пусть отзовёт лист. Тася живёт у нас, а не у неё.
Костя позвонил. Включил громкую связь и положил телефон на стол, экраном вверх.
– Чего тебе, Кость? – Жанна говорила сквозь музыку и чей-то смех.
– Насчёт алиментов, Жан. Тася у меня. Отзови лист.
– Это деньги на ребёнка. Я на неё трачу.
– На что ты тратишь? Она здесь.
– Посылку собираю. – Жанна помолчала. – И вообще, Костя, ты семь лет приезжал раз в квартал с шоколадкой. Поживи с ней – узнаешь, сколько стоит ребёнок. Всё, мне некогда. Тасе привет.
Экран погас. Тася в это время делала уроки за стенкой, а стены у нас такие, что слышно, как сосед ставит чайник.
«Тасе привет». Как соседке через забор.
Я взяла чек, сфотографировала и отправила Жанне. Следом написала: «Пуховик для Таси. Половина с тебя – 4 495. Алименты ведь у тебя».
Ответ пришёл через минуту, голосовым. Жанна не кричала, говорила почти весело:
– Ты кто такая, чтобы мне счета выставлять? Свои заведи – им и покупай.
Я написала ещё одно сообщение. Под ним так и осталась одна серая галочка: Жанна меня заблокировала.
Костя всё это время смотрел не на меня, а на погасший телефон.
– Зачем ты с ней так? – спросил он. – Какая ни есть, а мать.
– Мать, которая получает деньги за дочь, которую не видит, – сказала я.
– Лид, не лезь. Я сам разберусь.
– Можно в суд. Определить, что Тася живёт с тобой, и алименты пойдут в обратную сторону.
– В суд на Тасину мать? – Костя поморщился. – Нет. Сказал же, сам разберусь.
Сам он так и не разобрался. Четверть его зарплаты каждый месяц уходила в Анталью, а я больше об этом не заговаривала. За пуховик я так и заплатила сама, из денег, заработанных в ателье.
Чек я убрала в синюю папку, к Тасиным документам. Личное дело Костя сдал в новую школу, а в папке, под полисом, лежал листок со старой школьной печатью, которого я раньше не читала. Выписка из приказа, аккуратным почерком: «Отчислить в связи с переменой места жительства. Приказ № 112 от 10.06.2025».
Дату я перечитала дважды. Контракт, по Жанниным словам, подвернулся за неделю до отъезда, в конце августа. А забрала она дочь из школы в начале июня.
Значит, ещё в июне Жанна знала, что уедет. Знала и два с половиной месяца молчала, чтобы привезти Тасю без предупреждения, когда отказываться будет поздно.
Косте я ничего не сказала. Сначала хотела спросить Тасю.
В октябре Костя взялся заплетать дочери косы.
Он ставил телефон с роликом к сахарнице, усаживал Тасю на табуретку и пыхтел над ней минут по двадцать, опаздывая на смену. Коса выходила кривая, с петухами на макушке.
– Спасибо, – говорила Тася. – Очень красиво.
Из школы она возвращалась с другой косой, ровной и тугой. Переплетала на перемене, в туалете, и ни разу нам об этом не сказала. Костя заметил на третий день и промолчал.
Она вообще говорила «спасибо» за всё. За ложку, за хлеб, за открытую дверь. Спрашивала разрешения налить себе воды. Чашку мыла, едва допив. А каждый вечер собирала в прихожей рюкзак и ставила его у самой двери.
Однажды я взяла его переставить и удивилась, какой он тяжёлый для четвёртого класса. Внутри, под учебниками, лежали пижама, зубная щётка в пакете, зарядка от телефона и фотография Жанны в пластиковой рамке.
Я постучала к Тасе. Она сидела на кровати с книжкой.
– Тась, а пижама-то в школе зачем? – спросила я.
Тася покраснела и потянулась за рюкзаком.
– Это не для школы.
– А для чего?
– Чтобы быстро. Если скажете собираться.
– Кто скажет?
– Вы. – Она смотрела в пол. – Когда надоест.
Я села рядом. Кровать скрипнула.
– Тась. Кто тебе такое сказал?
Она долго молчала, скручивая уголок страницы.
– Мама. Сказала, если буду ныть и просить, папа сдаст меня в интернат. Что я вам не нужна. Что вы меня только до марта взяли.
– А в марте мама приедет, – сказала я. Не спросила, а сказала, будто уговаривала саму себя.
– Не приедет. – Тася произнесла это ровно, как пересказывают параграф из учебника. – Она замуж вышла, за Эмре. У него в Анталье свой отель, маленький. Эмре сказал, чужие дети ему не нужны. Мама мне ещё летом сказала. И велела вам не говорить, а то вы меня не возьмёте.
Вот и весь контракт. Никакого марта не было и не будет. Жанна вышла замуж и уехала насовсем, и знала об этом с июня. Знала и Тася. Ей девять лет, и два месяца она каждый вечер складывала пижаму в рюкзак, чтобы не задерживать нас, когда мы её выставим.
– Дай мне, пожалуйста, свой телефон, – сказала я.
Номер я набрала на кухне, закрыв за собой дверь. Жанна ответила после второго гудка, голосом, каким говорят с котятами.
– Тасюнь!
– Это Лида.
Пауза. За её спиной кто-то смеялся и говорил не по-русски.
– Ты сказала ей про интернат? – спросила я.
– А что, неправда? – Жанна даже не стала отпираться. – Вы бы её взяли, если б знали, что насовсем? Только честно.
Я не ответила сразу. Взяли бы мы её, если б знали? Честного ответа у меня не было, и Жанна это услышала.
– Вот видишь, – сказала она.
– Теперь знаем, – сказала я. – Она остаётся. Насовсем. А про интернат ты ей больше не говоришь и не пишешь. Ни слова.
И нажала отбой.
Тася сидела там же, обхватив рюкзак коленями. Я забрала его, расстегнула и вытряхнула всё на одеяло.
– Пижаму – под подушку, – сказала я. – Щётку – в ванную, в стакан. К нашим.
Тася смотрела на меня и не двигалась. Потом взяла щётку, розовую, с зайцем на ручке, и ушла в ванную. Я слышала, как щётка стукнула о стекло стакана.
Через час Тасин телефон пискнул. Жанна прислала дочери длинное сообщение с сердечками: тётю Лиду не слушать, мама любит, а на день рождения мама прилетит, и они пойдут вдвоём в аквапарк. Тася показала мне экран и улыбнулась. Первый раз за всё время, что жила у нас.
Костя вернулся со смены в одиннадцатом часу. Я рассказала всё: про июнь, про пижаму, про Эмре. И про то, что сказала Жанне «насовсем».
Костя сел на табуретку прямо в куртке.
– Ты ей сказала – насовсем, – повторил он. – Меня не спросив.
– А ты бы что сказал?
Он долго разглядывал свои ботинки.
– То же самое, – ответил Костя. – Только я бы не решился. Я её не знаю, Лид. Семь лет раз в квартал, в кафе на вокзале. Я даже не знаю, что она ест на завтрак.
– Хлопья. Сухие, из пачки, – сказала я. – Молоко ведь надо просить.
Утром Костя встал раньше всех. Когда Тася вышла на кухню, на её месте уже стояла миска с хлопьями, залитыми молоком. Тася посмотрела на миску, потом на отца. Съела всё до дна и спасибо в этот раз не сказала.
До её дня рождения оставалось три недели. На двери своей комнаты Тася повесила календарь и каждый вечер зачёркивала в нём день.
Пятнадцатого ноября Тася проснулась раньше всех. Когда я вышла на кухню, она уже сидела у окна одетая – в синем пуховике, застёгнутом до подбородка.
– Тась, самолёт, наверное, ещё и не вылетел. Разденься пока, – сказала я.
– Я так посижу. Чтобы потом не одеваться.
Медовый торт я испекла с вечера, десять свечек ждали в пакетике. Костя купил ей наушники и за утро трижды перекладывал коробку с места на место.
Жанна не прилетела. Не позвонила. Тасин телефон весь день пролежал на подоконнике экраном вверх, и загорелся он только раз – одноклассница прислала открытку с котом.
Тася сидела у окна до темноты. Пуховик она сняла в десятом часу сама, аккуратно повесила на плечики и сказала:
– Можно я торт завтра? Сегодня не хочу.
Сообщение от Жанны пришло на следующий день, в обед. Рейс отменили, котик, прости, мама тебя целует.
Двадцатого декабря Костя повёл Тасю на городскую ёлку в Дом культуры. Костюм снежинки я шила ей неделю, по вечерам, из старой тюлевой занавески и мишуры. Тася попросила его сама: подошла, постояла рядом с машинкой и спросила, можно ли, если мне не трудно. Это была первая вещь, которую она у нас попросила за четыре месяца.
В начале третьего в дверь позвонили – сразу в квартиру, без домофона. Видно, кто-то из соседей впустил в подъезд.
Я посмотрела в глазок и накинула цепочку.
На площадке стояла Жанна. В лёгком плаще, в белых кроссовках, с красным от холода носом. На улице было минус восемнадцать.
Я приоткрыла дверь, насколько пускала цепочка.
– Привет, – сказала Жанна и подула на пальцы. – Сапоги мои целы? Я из аэропорта в кроссовках, ног уже не чувствую.
– Целы, – сказала я. – А про Тасю не спросишь?
– А что про неё спрашивать, она же у вас. – Жанна переступила с ноги на ногу. – Я на три дня, к маме в Тверь. Таську на выходные заберу. Во сколько она придёт?
– Не заберёшь.
Жанна перестала дуть на пальцы.
– В смысле?
– В прямом, – сказала я.
– Лида, ты вообще кто? – Она шагнула к двери вплотную, и цепочка натянулась. – Ты ей никто. Я мать.
– Пятнадцатого ноября ты тоже была мать.
– Рейс отменили!
– А десятого июня что отменили? – спросила я.
Жанна моргнула.
– При чём тут июнь?
– В школьной выписке написано. Десятого июня ты забрала её из школы. А нам сказала, что контракт подвернулся за неделю. Ты всё лето знала, что её привезёшь. Тася знала. Одни мы не знали.
Жанна открыла рот, закрыла его и пожала плечами.
– Ну знала. И что, мне из-за этого жизнь не устраивать?
Я могла её впустить. Посадить на кухне, налить чаю, позвонить Косте, чтобы вёз Тасю с ёлки. Час при мне, в моём доме – и пусть едет к своей маме в Тверь. Так было бы правильно, я это понимала.
Не впустила. И не ради Таси, а ради себя: я просто не хотела смотреть, как Тася к ней побежит.
– Подожди, – сказала я и закрыла дверь.
Пакет с сапогами стоял в шкафу там же, куда я убрала его в августе. Я сняла цепочку и выставила пакет за порог. Жанна от неожиданности отступила на шаг, и я захлопнула дверь.
– Ты не имеешь права! – Жанна ударила ладонью в дверь. – Я в опеку пойду, слышишь?
Я не ответила. В глазок было видно, как она постояла, потом села на ступеньку, стащила кроссовки и начала натягивать сапоги. Кому-то позвонила, прижав телефон плечом.
– Мам, не отдаёт, – сказала она в трубку. – Да ну её. Нет, ждать не буду, у меня поезд в шесть.
Кроссовки она сунула в пакет и вызвала лифт. Ни разу не оглянулась.
Лифт уехал. Я стояла у двери, пока внизу не хлопнула дверь подъезда, и только тогда заметила, что всё ещё сжимаю в кулаке цепочку. Пальцы на ней побелели. Приехала за сапогами – в них и уехала, так и не дождавшись дочь.
В шестом часу хлопнула входная дверь. Тася влетела в прихожую в своём белом костюме, с блёстками на щеках, и затараторила ещё с порога:
– Тётя Лида, я замёрзла! Хочу какао. С пенкой, в большой кружке!
Костя посмотрел на меня поверх её головы. За четыре месяца это было первое Тасино «хочу».
Какао я варила долго, чтобы пенка вышла правильная. Пока Тася переодевалась у себя, Костя стоял рядом со мной у плиты.
– Жанна приезжала, – сказала я тихо. – За сапогами. Хотела забрать Тасю на выходные. Я не пустила.
Костя поставил на стол свою кружку с чаем, из которой так и не отпил.
– Совсем не пустила?
– Сапоги отдала.
Он долго молчал.
– Какая ни есть, а мать, Лид, – сказал он. Без упрёка, будто просто напомнил.
– Мать приезжала за сапогами, – сказала я.
Костя кивнул, но не мне, а в сторону окна.
– Тасе скажешь?
– Нет, – сказала я. – И ты не скажешь.
Он не ответил. Из комнаты было слышно, как Тася напевает про ёлочку и хлопает дверцей шкафа.
В январе, сразу после праздников, Костя сам отвёз в суд иск: определить, что Тася живёт с ним, и взыскать алименты с Жанны. Мне он сказал об этом только вечером и показал копию со штампом суда.
Первое заседание назначили на апрель. Жанна прислала возражение через юриста: три страницы, и все про деньги. Про Тасю там нет ни строчки.
Алименты до решения суда так и уходят на её карту. Тасе она не звонила с декабря. На Новый год прислала картинку – зайца с сердечком, и больше ничего.
В апреле Тасю спросят, с кем она хочет жить. Ей уже десять, теперь суд обязан её выслушать. О том, что в декабре мать стояла у нашей двери, она до сих пор не знает.
Может, и надо было снять тогда цепочку.
Рюкзак у двери Тася больше не собирает. Сегодня он опять валялся посреди прихожей, раскрытый, с огрызком яблока в кармашке. На днях я слышала, как она сказала подружке по телефону: «Не могу, у нас в субботу пельмени».
Я перешагнула через рюкзак и не стала его поднимать.
— Мой брат временно поживёт у нас, а ты не строй из себя хозяйку, — сказал супруг, открывая дверь с сумками.