– Обувь у нас теперь снимают на крыльце, – сказала свекровь. – Я полы намыла.
Я стояла в прихожей в одной туфле, вторую держала в руке. Часы над зеркалом показывали без десяти девять.
– Римма Васильевна, на улице плюс четыре, – сказала я. – К утру туфли будут как из морозилки.
– Не сахарная, Олеся, не растаешь. Эдик у меня всё детство на площадке разувался, и ничего, вырос.
Я поставила туфли на свою полку и пошла на кухню. Свекровь двинулась следом и смотрела мне на ноги.
Стол был пустой и вытертый насухо. Дочь сидела с краю, уткнувшись в планшет с трещиной в углу экрана.
– Мам, мы уже поели, – сказала Уля. – Бабушка говорит, ужин в семь. Кто не успел, тот ест сам.
– Уля, убери планшет, глаза посадишь, – сказала свекровь. – Отцовское старьё, а она в нём живёт.
– Он не отцовский. Папа мне его насовсем отдал.
Я открыла шкафчик над чайником. Моих кружек там не было. На их месте стояли банки с гречкой и рисом, подписанные чужим почерком.
– Кружки я вниз убрала, в ящик, – сказала свекровь у меня за спиной. – Наверху им делать нечего, только пыль собирают. И кастрюли твои переставила, а то не кухня была, а склад.
– А мне оставили что-нибудь?
– В мультиварке два голубца. Было три, но Родя доел, он с утра за своей музыкой не обедал.
По лестнице спустился муж, с наушниками на шее. Он посмотрел на меня, потом на мать и почесал бровь.
– Лесь, ну чего ты с порога, – сказал он. – Мама весь день с Лёвкой, полы вымыла, голубцов накрутила.
– Я ещё ни слова не сказала, Родион.
– По лицу видно.
Свекровь села на моё место у окна и достала из кармана халата телефон.
– Я в этих ваших телефонах ничего не понимаю, – сказала она, не поднимая головы. – Мне бы кнопочный, как раньше. Позвонил и убрал.
Большой палец у неё при этом ходил по экрану, как у девятиклассницы. В корзине лежали тапочки с меховой опушкой, тридцать восьмой размер. Оплата стояла с моей карты.
– Я вам вход давала, чтобы подгузники заказывать, – сказала я.
– Так я подгузники и беру. А тапочки заодно, чтобы доставку два раза не гонять.
Я выдвинула нижний ящик, нашла свою синюю кружку и вернула её наверх, перед банкой с гречкой.
– Поставь, где стояло, – сказала свекровь.
– Она стояла наверху.
– Это до меня было. – Она наконец подняла глаза. – Хозяйка в доме та, кто в нём целый день. Ты в восемь уехала, в девять приехала. Ты тут ночуешь, Олеся.
Уля перестала водить пальцем по планшету. Муж разглядывал провод от наушников.
– Римма Васильевна, вы приехали на месяц, – сказала я. – В феврале. Сейчас октябрь.
– И что?
– И то, что этот дом строила я. Ужинают в нём тогда, когда я возвращаюсь с работы. Обувь стоит в прихожей. А кружки там, куда я их поставила.
– Родя, ты слышишь? – Свекровь повернулась к сыну всем корпусом. – Я ей детей поднимаю, а мне тут сроки считают.
– Лесь, не начинай, – сказал муж. – Поешь и ложись, ты устала.
Голубцы я разогрела сама. Свекровь ушла к себе и забрала телефон вместе с корзиной.
В спальне не было детской кроватки. Утром она стояла с моей стороны, под ночником, а теперь от неё остались четыре вмятины на ковролине.
Кроватка нашлась в гостевой, вплотную к дивану свекрови. Лёва спал, закинув руки за голову. Колёсики стояли на бордовом ковре, которого зимой в этой комнате не было.
– Тихо ты, – сказала свекровь с дивана. – Я его час укладывала.
– Почему он здесь?
– Потому что ночью к нему теперь буду вставать я, а не ты. Ты с работы приходишь никакая, а утром тебе опять в офис. Ребёнку режим нужен, а не мать по расписанию.
– Лёва спит со мной, – сказала я и взялась за спинку кроватки.
Колёсики увязли в ворсе. Я дёрнула сильнее, и край ковра задрался.
– Ковёр не порви! – Свекровь перешла на шёпот, но шипела так, что Лёва поморщился во сне. – Он у меня с восемьдесят девятого года. Я его не для того через весь город везла.
Я выкатила кроватку в коридор. Там стоял муж.
– Ты знал? – спросила я.
– Мама предложила, я подумал, ты хоть выспишься. Тебе же квартал сдавать.
– Квартал сдавать мне. А решать, где спит мой сын, почему-то вам двоим.
– Она обидится, Лесь. Она же как лучше хочет.
– Она на месяц приезжала как лучше. Ты сам так сказал.
– Давай не ночью. Мне на той неделе третий трек сводить, я в таком шуме работать не могу.
– Тогда придержи дверь.
Он придержал. Я закатила кроватку на прежнее место, колёсиками во вмятины, и села на край постели. Когда я успела стать в этом доме человеком, которого ставят перед фактом?
Из гостевой позвали:
– Родя, зайди ко мне. Поговорим, как нам тут дальше жить.
Он пошёл. Дверь за ним закрылась плотно, до щелчка.
В воскресенье к обеду приехал Эдик, младший брат мужа, со своей Кристиной. Свекровь усадила их по правую руку от себя, а сама села во главе стола, где всегда сидела я.
– Мы в большой комнате обои доклеили, – сказал Эдик, накладывая себе плов. – Серые, под бетон. Кристинка выбирала.
– В большой? – спросила свекровь.
– Ну а где. Там свет лучше.
– Это вы Римме Васильевне к возвращению стараетесь? – спросила я.
Эдик посмотрел на мать и долго жевал.
– Ну типа того, – сказал он. – Кристину бы ещё прописать. Ей для работы регистрация нужна.
– Не вздумай, – сказала свекровь. – Прописать легко, а выписать потом только через суд. Я вон Роде выписаться не дала, когда он женился. И правильно сделала: мало ли как жизнь повернётся.
– Мам, ну что ты при всех, – сказал муж и засмеялся.
Кристина смотрела в тарелку. Лёва в стульчике стучал ложкой по столику.
– Мам, а шуруповёрт – огонь, – сказал Эдик. – Я им за вечер все карнизы повесил и шкаф собрал. И мультиварка Кристинке зашла.
– Какой шуруповёрт? – спросила я.
Ложка стучала дальше, больше никто не шевелился. Я достала телефон и открыла заказы. Верхняя строка была от двадцать девятого сентября: «Шуруповёрт аккумуляторный, мультиварка 5 л. Получено. 31 490 ₽. Доставка: ул. Гагарина».
– Римма Васильевна, это вы заказали? – спросила я.
– Подарок брату от брата, – сказала свекровь. – Родя разрешил.
– Лесь, я хотел тебе сказать, – сказал муж. – Эдику к ремонту нужно было. Я закрутился и забыл.
– С моей карты.
– С семейной, – сказала свекровь. – Тридцать тысяч для тебя не деньги, а человеку подспорье. И машину Эдику дай до среды, им ламинат возить. Ты до офиса и на маршрутке доедешь.
– Нет, – сказала я.
Я нажала «Выйти на всех устройствах», сменила пароль и удалила карту. На это ушла минута. Эдик за эту минуту добавил себе плова.
– Римма Васильевна, откройте приложение.
– Зачем это?
– Откройте.
Она открыла. На экране висело окно входа с пустой строкой.
– Подгузники и питание я с сегодняшнего дня заказываю сама, – сказала я. – Машину не дам. Шуруповёрт, Эдик, оставь себе.
– Да я и не собирался отдавать, – сказал Эдик и подмигнул Кристине.
Свекровь опустила вилку на скатерть.
– При Кристине, – сказала она. – При чужом человеке меня как воровку. За то, что я ей восемь месяцев дом тяну.
– Я никого воровкой не называла. Я закрыла вход.
– Родя, скажи ей.
– Лесь, ну можно же было потом, без людей, – сказал муж. – Мама хотела брата порадовать.
– Моими деньгами. И не спросив.
Свекровь вышла из-за стола и ушла к себе. Муж пошёл за ней. Эдик с Кристиной уехали через час и увезли кастрюлю плова, три моих контейнера и банку огурцов, которые закатывала моя мама.
Вечером свекровь с мужем пришли на кухню вдвоём. Она села, он остался стоять у неё за плечом.
– Мы с Родей поговорили, – сказала она. – Так дальше нельзя. Мужчина в своём доме за каждой копейкой к жене ходит. Оформи ему карту к своему счёту. Или доверенность, чтобы он сам снимал, когда надо.
– Нет, – сказала я.
– Что «нет»?
– Карты не будет. Доверенности не будет. Родиону я перевожу каждый понедельник, как переводила все эти годы.
– Подачку, – сказала свекровь.
– Лесь, это унизительно, – сказал муж. – Я не мальчик. Я отец твоих детей.
– Ты шестой год пишешь альбом, Родион. Я плачу за свет, за Улину гимнастику, за твои колонки и за микрофон, который стоит как моя первая машина. Я не попрекаю. Я объясняю, почему счёт один и он мой.
– Альбом выйдет, и я всё верну.
– Ты это говорил, когда Уля в сад пошла. Она во втором классе.
– Попрекать мужа куском – последнее дело, – сказала свекровь. – Родя творческий человек, ему покой нужен, а не бухгалтерия за ужином. Ты дом свой построила и носишься с ним, как с орденом. А семья – это когда общее.
– Общее у нас дети, – сказала я. – Счёт мой. И дом мой.
– Ну смотри. – Свекровь встала и одёрнула халат. – Жадность ещё никого не согрела.
Они ушли. В дверях кухни стояла Уля в пижаме, с планшетом под мышкой.
– Мам, а бабушка говорит, ты жадная, – сказала она. – Это правда?
Во вторник утром Уля не дала мне заплести косу.
– Не надо, ты туго делаешь, – сказала она и убрала голову из-под моих рук. – Бабушка лучше плетёт.
– Бабушка кормит Лёву. Давай я, мы опоздаем.
– Не хочу. Бабушка сказала, мамы, которые любят, дома сидят. А ты нас на работу променяла.
– Это бабушка так сказала?
– Да. И папа кивал.
Косу она заплела сама, криво, и всю дорогу до школы смотрела в окно. На заднем сиденье лежала папка с рисунком «Моя семья», заданным на дом. Я взяла её на светофоре.
Посреди листа стоял папа в наушниках. Рядом бабушка держала Лёву, а Уля держала бабушку за руку. В углу, у самого края, ехала машина с маленькой головой в окне.
– Это кто в машине? – спросила я.
– Ты. Ты уезжаешь.
– Уля, я уезжаю, чтобы у нас был этот дом. И гимнастика, и море летом.
– Бабушка говорит, дом папин. Потому что папа мужчина.
– Дом мой. Я его построила, когда тебя ещё не было. И с папой мы ещё знакомы не были.
– Бабушка говорит, так говорить некрасиво.
Она вышла у школы и хлопнула дверцей. Рисунок остался у меня на коленях. Сколько раз надо было уехать в восемь утра, чтобы от матери на нём осталась одна голова в окне машины?
В обед я вернулась домой за страховым полисом на дом: он кончался в пятницу. Папки с документами в шкафу не оказалось.
Она лежала в гостевой, раскрытая, на столике швейной машинки. Свекровь стояла над ней в очках и снимала телефоном лист за листом.
– Римма Васильевна, – сказала я.
Она досняла страницу и только потом повернулась.
– А, ты. Чего так рано?
– Что вы делаете с моими документами?
– Смотрю. Имею право знать, где мой сын живёт и на каких правах.
– Вы их фотографируете.
– У Эдика знакомый в недвижимости понимает. Пусть посмотрит знающий человек. – Она поправила очки. – Тут, Олеся, всё на тебя. Договор на тебя, выписка на тебя. А Родя тут девять лет живёт и двоих детей родил. По-людски было бы половину на него оформить.
– Нет.
– И меня пропиши. Мне для поликлиники, я к своей через весь город с давлением езжу.
– Вы в воскресенье сами сказали Эдику: прописать легко, выписать только через суд.
– Так то Кристина, чужой человек. А я мать.
Я собрала листы в папку и протянула руку за телефоном.
– Снимки удалите при мне.
– Не умею я удалять. Я в этих телефонах не понимаю, сто раз говорила.
По лестнице спустился муж.
– Что за шум? – спросил он. – Лёвку разбудите.
– Твоя мама снимает документы на дом, – сказала я. – Для знакомого Эдика.
– Мам, ну я же просил пока не трогать, – сказал он.
– Пока? – спросила я.
– Лесь, не цепляйся к словам.
Я прижала папку локтем и повернулась к свекрови.
– Римма Васильевна, месяц кончился в марте. В субботу вы едете домой.
– Родя, – сказала свекровь. Больше она ничего не добавила.
– Мать не выгоняют, – сказал муж.
– Я не выгоняю. Я провожаю гостя, который приехал на месяц.
– Гостя? – Он шагнул ко мне. – Она восемь месяцев твоего сына с рук не спускает! Ты в офис, а она тут с бутылочками, с зубами, с температурой. Ты её как прислугу рассчитываешь: поработала и свободна.
– Я её не нанимала. Её позвал ты. Ты сказал: на месяц, пока я на ноги встану.
– А кто бы сидел с Лёвкой, когда ты в апреле в офис вышла? Я? У меня запись!
– Ты, – сказала я. – Ты его отец, и ты дома.
– Родя с грудным? – спросила свекровь. – Мужчина? Ты в своём уме, Олеся?
Муж потёр бровь и сбавил тон.
– Давайте так, – сказал он. – Мама съездит к тёте Гале в Кострому, та давно зовёт. Отдохнёте друг от друга.
– На сколько? – спросила я.
– Там видно будет.
– Родион, мне нужно слово «насовсем».
– Мать не выгоняют, Леся. В субботу она уедет. Чего тебе ещё?
Мне нужно было ещё одно слово. Я его не дождалась и не дожала: на веранде заплакал Лёва, и я пошла к нему. Папку в тот же день увезла в офис и заперла в сейф, к печатям клиентов.
В субботу свекровь вышла на крыльцо с одним чемоданом.
– А ковёр? – спросила я. – Сервиз, машинка?
– Эдик потом заберёт. Не на себе же мне тащить.
Уля висела у неё на шее и ревела в голос.
– Не реви, – сказала ей свекровь. – Я скоро.
– Скоро что? – спросила я.
– Скоро позвоню. Что ты к каждому слову, как прокурор.
Муж повёз её на вокзал. Уля проводила машину до ворот, вернулась и встала передо мной.
– Это ты её выгнала, – сказала она и ушла наверх.
Муж приехал через два часа, весёлый, с пакетом пирожков из привокзального киоска.
– Ну вот, – сказал он. – Довольна? Уехала.
– Насовсем?
– Лесь, человек только в поезд сел. Дай всем выдохнуть.
– Вещи её когда Эдик заберёт?
– Заберёт. – Он откусил пирожок. – Комнату только пока не трогай, ладно? Пусть постоит.
Вечером я взяла Улин планшет, чтобы посмотреть в электронном дневнике, что задано на понедельник. Экран загорелся у меня в руках. Сверху выплыла полоска сообщения.
«Мама: Доехала, Галя встретила. Я тут до 17-го, как договорились? Ей пока не говори, пусть остынет».
Следом выплыла вторая: «Мама: И комнату мою не давай трогать».
Мессенджер на планшете был мужа: он отдал планшет дочери и из своей учётной записи так и не вышел. Я открыла переписку.
Родион ответил матери через минуту: «Да, до 17-го. Вещи твои не трогаю. Олеся вроде успокоилась». Она написала: «Про прописку не забудь. Скажи, для поликлиники. Эдик узнавал: прописанную без суда не выставят». Он: «Помню. Про половину дома тоже поговорю, когда вернёшься. Вдвоём проще».
За один этот день сообщений набралось сорок три, со смайликами, голосовыми и открытками. Я листала вверх, пока не дошла до января. Потом закрылась в ванной и набрала маму.
– Олеська, ты чего так поздно? – спросила мама. – Дети здоровы?
– Здоровы. Мам, Римма уехала на неделю, семнадцатого она вернётся. Но ты дальше слушай. Двенадцатое января, Лёва ещё не родился. Римма пишет Родиону: «Эдик с Кристиной заезжают первого. Я вещи собрала. Ты с Олесей поговорил?»
– Куда заезжают?
– В её квартиру на Гагарина. Она отдала её Эдику, мам. Ещё в январе. Ей с первого дня некуда было возвращаться.
– А твой знал.
– Мой это и придумал. Вот его ответ: «Скажу, что ты на месяц, помочь с малым. Потом привыкнет». Она спрашивает: «А если упрётся?» Он пишет: «Не упрётся. Ей на работу выходить, без тебя никак».
Мама помолчала. Было слышно, как у неё на плите шумит чайник.
– Значит, так, – сказала она. – Собери ему сумку. Сегодня. Утром вызови мастера и поменяй замок, пока он спит. Пусть семнадцатого едет встречать свою маму и там с ней остаётся.
– Не могу.
– Жалко его?
– Нет. Уля спит с открытой дверью и слушает, дома ли папа. Она и так считает, что бабушку выгнала я. Выставлю обоих, и она уйдёт за ними. Я боюсь, мам.
– Ты дом одна подняла, а восьмилетней девочки боишься.
– Боюсь.
– Тогда приедем мы с отцом, – сказала мама. – Не в гости. Отец давно говорит, что гараж пора продавать.
Я вернула планшет на Улин стол экраном вниз, как он лежал. Восемь месяцев я извинялась за то, что «месяц» затянулся из-за моей работы. Я поняла, что меня не терпели. Меня приучали.
В понедельник я позвонила из офиса Эдику.
– Эдик, когда ты заберёшь мамины вещи? – спросила я. – Ковёр, сервиз, машинку.
– А зачем их забирать? – Он что-то жевал. – Родя сказал не трогать.
– Мама сказала, ты заберёшь.
– Олесь, ну куда я их дену? У нас двушка. В большой мы с Кристинкой, в маленькой у меня инструмент и велик. У вас-то домина, гостевая пустая стоит.
– В маленькой инструмент. А мама где жить будет?
– Так у вас же. – Он перестал жевать. – В смысле, погостит у тёти Гали и разберётся. Я в ваши дела не лезу. Мы в декабре расписываемся, нам сейчас не до ковров.
– Понятно. Поздравляю.
– Ага. Слушай, раз уж ты звонишь. Родя обещал подкинуть зимнюю резину, у вас в гараже комплект лежит. Мне как раз на пятнадцать.
– Это резина с моей машины, Эдик.
– Ну она же не новая. Ладно, я с Родей решу.
В тот же день я заказала свежую выписку на дом, а во вторник в обед съездила к юристу. Она прочла договор и сказала несколько фраз, которые я записала в телефон.
В среду муж спустился к ужину раньше обычного и сел напротив меня.
– Лесь, мама в субботу возвращается домой. Вопрос решённый, – сказал он.
– Домой – это куда?
– Сюда, куда ещё. Погостила у Гали, и хватит. Детям бабушка нужна.
– А к себе, на Гагарина?
– Там Эдик ремонт затеял. Пыль, краска, ей с давлением нельзя.
Он смотрел мне в глаза и врал, ровно, без запинки. Сколько раз за эти месяцы он тем же голосом просил меня потерпеть, потому что мама вот-вот уедет? Я читала ту переписку и знала: на Гагарина с февраля живут Эдик с Кристиной, и никакого ремонта «для мамы» там нет.
– И вот ещё что, – сказал он. – Пропиши маму, ей только для поликлиники. Чистая формальность.
– Прописывать я никого не буду, – сказала я. – К поликлинике прикрепляются по заявлению и полису, прописка для этого не нужна. Я узнавала.
– Ты всё усложняешь. Тебе трудно в МФЦ сходить?
– Не трудно. Я не пойду.
Он отодвинул тарелку.
– Тогда и у меня новость, – сказала я. – С понедельника к Лёве будет приходить няня. Вера Игнатьевна, двадцать лет в яслях отработала. Шестьдесят тысяч в месяц.
– Сколько? – Муж даже привстал. – Шестьдесят тысяч чужой тётке? Мама сидела даром!
– Даром она не сидела.
– И зачем няня, если мама возвращается?
– Пусть будет.
– Деньги девать некуда, так дала бы мне на сведение. Я третий месяц прошу.
Он встал и пошёл к лестнице. На второй ступеньке обернулся.
– И ковёр мамин пропылесось к субботе. Она просила.
– Хорошо, – сказала я.
Ковёр я пропылесосила в четверг ночью, пока муж сидел в мансарде в наушниках. Потом скатала его в рулон и обмотала плёнкой. Сервиз на двенадцать персон лёг в коробки из-под офисной бумаги, каждая чашка в газету. В пятницу я заказала грузовое такси на субботу, на четверть одиннадцатого.
В субботу в десять муж уехал на вокзал. На холодильнике он оставил записку: «Купи маме кефир, 1%». Я сняла её и убрала в карман. В четверть одиннадцатого у ворот встала «Газель», и двое грузчиков понесли из гостевой рулон в плёнке.
Уля выскочила на лестницу в пижаме.
– Мама, это бабушкин ковёр!
– Бабушкин, – сказала я. – Он едет к бабушке домой.
– Бабушкин дом тут!
– Нет, Уля. Бабушкин дом на Гагарина.
– Папа сказал, тут! Папа сказал, бабушка теперь всегда с нами будет, только тебе нельзя говорить. Это секрет был!
Я села на ступеньку рядом с ней. Мимо пронесли швейную машинку.
– Давно папа сказал? – спросила я.
– Давно. Когда Лёва ещё в животе был.
– И ты всё это время молчала.
– Бабушка сказала, ты разозлишься и всех выгонишь. – Она посмотрела на грузчика с коробкой. – Ты и выгоняешь.
– Я никого не выгоняю. Я возвращаю бабушке её вещи.
– Я звоню папе.
– Звони.
Она ушла наверх и закрыла дверь. Через стенку было слышно, как она кричит в трубку про ковёр.
Грузчик спросил, брать ли шубу из шкафа. Я кивнула и показала на шесть коробок у окна.
«Газель» уехала без двадцати одиннадцать. В гостевой остались диван, пустой шкаф и светлый прямоугольник на полу. Телефон у меня в кармане жужжал четыре раза подряд: муж. Я не ответила. В двенадцать надела куртку, взяла привезённую из офиса папку и вышла на крыльцо.
Моя машина показалась в конце улицы в начале первого. Я открыла приложение и вызвала такси до Гагарина, с оплатой картой.
Муж выскочил из-за руля первым.
– Ты что устроила? – крикнул он от ворот. – Улька звонит, ревёт, какой-то ковёр!
Свекровь выбралась следом, взяла чемодан и пошла по дорожке, не глядя на меня. У нижней ступеньки она остановилась.
– Дай пройти. Я ночь в поезде тряслась.
– Римма Васильевна, в этот дом вы больше не войдёте, – сказала я.
– Чего?
– Чемодан можно не поднимать.
У неё в кармане зазвонил телефон. Она поднесла его к уху, не сводя с меня глаз.
– Да, Эдик. Какой ковёр? Мой? Куда привезли? – Она опустила руку. – На Гагарина?
– На Гагарина, – сказала я. – Ковёр, сервиз, машинка, шуба и шесть коробок. К вам домой, в квартиру, где вы прописаны.
– Там Эдик живёт!
– Я знаю. С первого февраля.
Муж подошёл и остановился на дорожке, не дойдя до ступенек.
– Ты лазила в мой телефон? – спросил он.
– В Улин планшет. Ты из него не вышел. Двенадцатое января, Родион: «Скажу, что ты на месяц. Потом привыкнет».
Он открыл рот и закрыл. Ответила свекровь:
– Подумаешь, написали! Мать к сыну приехала. Куда мне было, на улицу?
– Спросить меня, – сказала я. – В январе. Вы оба решили, что я привыкну.
Я раскрыла папку и достала верхний лист.
– Выписка, свежая, от понедельника. Собственник один, право оформлено за два года до свадьбы. Во вторник я была у юриста: дом построен до брака и не делится. Ни половиной, ни четвертью. Прописаны здесь трое: я, Уля и Лёва.
– А Родя? – спросила свекровь.
– Родион прописан у вас. Вы сами не дали ему выписаться. Мало ли как жизнь повернётся.
За моей спиной открылась дверь. На пороге стояла Уля, босиком.
– Бабушка! – крикнула она.
– Уля, иди в дом, – сказала я.
– Не пойду!
– Вот, Улечка, запомни, – сказала свекровь. – Запомни, какая у тебя мать. Родную бабушку на порог не пустила. При ребёнке, не постыдилась!
За воротами посигналило такси. Я повернулась к мужу.
– Родион, машина до Гагарина оплачена. Либо твоя мама садится в неё одна и больше здесь не появляется. Ни в гости, ни на час, ни с пирогами. Либо вы едете вдвоём, и в понедельник я подаю на развод.
– Мать не выгоняют, – сказал он. Тише, чем в прошлый раз.
– Я не выгоняю. Я не впускаю.
Он посмотрел на чемодан. Потом на такси. Потом наверх, на окно мансарды, где стояли его колонки и микрофон.
– Мам, поезжай, – сказал он.
– Родя!
– Поезжай. Я позвоню. Я разберусь.
Он взял у неё чемодан и понёс к воротам. Свекровь пошла за ним и на полдороге обернулась.
– Ты ещё взвоешь, – сказала она мне. – С двумя детьми и с чужой тёткой вместо бабушки. Сама приползёшь.
Хлопнула дверца. Уля оттолкнула мою руку и убежала наверх.
Такси свернуло за угол, муж ушёл в дом, и я осталась на крыльце одна. Колени мелко дрожали, пришлось взяться за перила. На ступеньке лежал жёлтый лист, и больше ничего: ни чемодана, ни чужих тапочек. Я стояла на крыльце своего дома и впервые с февраля никому не объясняла, почему я здесь стою.
Вечером я поднялась к Уле с тарелкой. Дверь была закрыта.
– Уля, я оставлю ужин у двери, – сказала я. – Там макароны с сыром.
– Не надо. Бабушка не так делает. Бабушка с маслом.
– Уля, бабушка и папа с зимы говорили мне неправду. И тебя попросили молчать. Так с людьми не поступают.
– А ты бабушку не пустила. Она с чемоданом была. Так тоже не поступают.
Я постояла, держа тарелку двумя руками.
– Можно я завтра к ней поеду? – спросила Уля из-за двери.
– Завтра нет.
– А когда?
– Я подумаю.
– Ты всегда думаешь. Бабушка сразу говорит.
Тарелку я опустила на пол у порога. Муж ждал внизу, на кухне, и крутил в пальцах зарядку от телефона.
– И что теперь? – спросил он.
– Постельное в комоде, в нижнем ящике. Диван в гостиной раскладывается.
– Ты серьёзно? Я же остался. Я тебя выбрал.
– Ты выбрал мансарду, Родион. Меня ты выбирал в январе.
– И долго мне на диване?
– До суда.
– До какого суда? Ты сказала: если останусь, развода не будет.
– Я сказала: если уедешь, подам в понедельник. Про «не будет» я не говорила.
Он долго молчал. Потом прошёл в гостиную, выдвинул ящик комода и вытащил простыню.
– Ты не жена, – сказал он оттуда. – Ты бухгалтер.
– Бухгалтер, – сказала я. – Спокойной ночи.
Прошло три недели. Муж спит в гостиной и по утрам сам убирает постель в комод. Замок я сменила в первый же понедельник. Ключей четыре: мой, нянин и два в конверте для родителей. Родиону я открываю сама.
Отец продал гараж. В конце ноября они с мамой переезжают в съёмную квартиру у станции, десять минут от нас пешком. Заявление в суд юрист составила, оно лежит в папке под выпиской. Я его ещё не отнесла.
Римма Васильевна живёт на Гагарина, в маленькой комнате. В большой, с серыми обоями, по-прежнему Эдик с Кристиной. Мне она не звонит. Уле звонит каждый вечер.
Уля со мной почти не разговаривает. Тарелка в тот вечер так и простояла у двери до утра. Косу ей теперь плетёт няня. Двадцатого декабря Уле исполнится девять, и вчера она оставила у меня на столе список гостей. Первой строчкой, печатными буквами: «БАБУШКА РИММА».
Может, одну ночь её и надо было пустить. Список я повесила на холодильник, рядом с графиком няни. Туфли вечером сняла в прихожей и поставила на свою полку. На крыльце горел фонарь, и там было пусто.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
На моём юбилее будешь сидеть рядом и улыбаться, а не портить мне настроение!