Я продела суровую нитку в дырку на ракушке и затянула узел зубами.
– Это на ключ от времянки? – спросил муж.
– На него, – сказала я. – Чтобы в песке не потерялся.
Гоша повертел ракушку в пальцах, продел нитку в ушко ключа и повесил его на гвоздик у двери веранды. Сказал, что теперь это ключ от нашего угла. Третий день мы жили у моря одни, и третий день он повторял это слово, будто пробовал его на вкус.
Телефон на столе зажужжал и пополз к сахарнице. На экране высветилось: «Лара».
Гоша перевернул его экраном вниз.
Телефон зажужжал снова, потом ещё раз. На четвёртый Гоша вздохнул и включил громкую связь. Он всегда её включал, когда звонила сестра, будто при свидетеле ему с ней было легче.
– Гошенька, не занят? – Лариса говорила бодро, как ведущая утреннего эфира. – Я коротко. Я к вам приеду.
– Лар, мы только заехали, – сказал Гоша. – Тут ещё конь не валялся.
– Вот и помогу! Вы там вдвоём в двух комнатах, а я с мамой в духоте, у нас на кухне тридцать два градуса. Я четвёртый год без моря, Гош.
Гоша посмотрел на меня. Я покачала головой.
– Повремени, – сказала я шёпотом. – Хоть месяц. Дай нам этот месяц.
– Это Тоня там шепчет? – Лариса, конечно, услышала. – Тонечка, я мешать не буду. Я как мышка. Мне уголок и полотенце.
– Лариса, мы правда хотели этот месяц побыть одни, – сказала я уже в полный голос. – Приезжай в августе.
– В августе мама собралась. Мам! Скажи ему.
В трубке зашуршало, и заговорила свекровь. Зоя Фёдоровна по телефону никогда не здоровалась, она начинала сразу с сути.
– Георгий, родне не отказывают, – сказала она. – Сестра у тебя одна, без мужа, всё сама тянет. Вам места жалко? Дом пустой стоит.
– Мам, он не пустой, мы в нём живём, – ответил Гоша.
– А в августе и я к вам. Мне морской воздух полезен, я уже соседке сказала.
Гоша потёр лоб. Я знала этот жест: после него он всегда говорил «ладно».
– Ладно, – сказал Гоша. – Пусть приезжает. На недельку.
– Гошенька! – Лариса, видно, выхватила у матери трубку. – Я знала! Беру билет на десятое.
Я взяла телефон у мужа из рук. Он не стал его держать.
– Лариса, неделя, – сказала я. – С десятого по семнадцатое. Обратный билет купи сразу и пришли мне фотографию.
В трубке помолчали.
– Тебе, может, ещё паспорт на проверку прислать? – спросила Лариса. – Гош, у тебя жена как вахтёрша.
– Фотографию билета, – сказала я. – Больше ничего.
– Пришлю, пришлю. Мышка же обещала.
Она отключилась первой. Гоша забрал телефон, снова положил его экраном вниз и пошёл красить забор, который мы собирались красить только осенью.
Ракушка на гвоздике покачивалась от сквозняка. Фотографию билета Лариса так и не прислала: то у неё пропадала связь, то садился телефон. Десятого июля Гоша поехал встречать сестру на вокзал в Анапу.
Из машины Лариса вылезла с тремя сумками, пакетом маминых пирожков и длинным чехлом, похожим на удочку.
– Штатив, – сказала она, поймав мой взгляд. – И лампа. Для настроения.
Она расцеловала меня в обе щеки и пошла по двору, как приёмная комиссия: летняя кухня, времянка, обе комнаты в доме. Выбрала маленькую, с окном на лиман. Мою швейную машинку Гоша вынес оттуда на веранду, пока я ставила чайник. Меня никто не спросил, а сама я спрашивать не стала.
– Отдыхать буду по-настоящему, – объявила Лариса за столом. – Цифровой детокс. Телефон кладу в сумку, и меня для всех нет.
Детокс кончился через двадцать минут. Лариса собрала на крыльце штатив, прикрутила к нему лампу-кольцо и принялась снимать наш двор: орех, стол под клеёнкой, веранду, времянку с распахнутой дверью, лиман за забором. Потом сняла с крючка мой фартук, надела его и сфотографировалась на пороге времянки с улыбкой, как для открытки.
– Тонь, убери купальник с верёвки, – крикнула она. – Он мне кадр портит.
– Зачем тебе столько снимков? – спросила я.
– Девочкам в чат. Пусть обзавидуются.
Сорок минут она отдыхала от телефона с телефоном в руках.
К вечеру у нас переехало всё, что можно сдвинуть без мужчины. Сковородки – в нижний ящик, соль – на полку над плитой, мои банки с аджикой – под стол, «чтоб глаза не мозолили». Ужин Лариса назначила на семь, как у мамы.
– А билет? – спросила я, когда она разливала по тарелкам мой борщ.
– В телефоне где-то. Потом скину, у меня ж детокс.
Вечером она вышла на веранду с чаем и села в моё плетёное кресло.
– Думаешь, я не поняла, зачем вы дачу продали? – спросила Лариса. – Чтобы от нас подальше. Тысяча километров, никто не доедет.
– Поняла, – сказала я.
– А я доехала. – Лариса засмеялась и отпила из моей чашки с чайкой. Свою она ещё не распаковала.
Утром я вернулась с моря и увидела пустой гвоздик у двери веранды.
Времянка стояла нараспашку. Гошины удочки, ящик со снастями и надувная лодка лежали на траве, а внутри Лариса мыла пол моим новым полотенцем в синюю полоску. На подоконнике уже красовалась её лампа.
– Я тут себе под йогу, – сказала Лариса, не разгибаясь. – Гоша разрешил.
– Гоша на рынке, – сказала я.
– Вчера разрешил. Тонь, ну что ты встала, как понятая? Тут хлам был, я прибралась.
– Это не хлам, это Гошины снасти. И это наша спальня, когда жара. В доме ночью не уснуть.
Лариса выпрямилась и отжала моё полотенце в ведро.
– Тонь, ты не обижайся, но ты тут не хозяйка, – сказала она. – Дом-то брата.
Спорить про документы я не стала. Я молча занесла во времянку удочки, потом ящик, потом лодку, которая цеплялась за косяк и никак не хотела пролезать. Лариса смотрела, скрестив руки. Ключ с ракушкой торчал в замке изнутри. Я вынула его и положила в карман фартука.
– Йогой занимайся на пляже, – сказала я. – Там простор и ветер.
– Ну ты и жадина, – сказала Лариса. – Для родни угол пожалела.
За обедом она пожаловалась Гоше. Не мне, а ему при мне, будто меня за столом не было.
– Гош, я к вам с душой, а твоя жена ключи по карманам прячет.
– Тонь, ну жалко тебе, что ли? – Гоша смотрел в тарелку. – Пусть бы занималась.
– Жалко, – сказала я.
Больше в тот день про времянку никто не заговаривал. В субботу утром на Гошиной связке не хватало длинного ключа, второго, от времянки.
К обеду у калитки остановилась серая «Лада» с воронежскими номерами.
– Жанночка! – Лариса выбежала навстречу, на ходу поправляя волосы.
Из машины вышли женщина лет сорока в соломенной шляпе, молчаливый мужчина в панаме и мальчишка с сачком.
– Мои знакомые, – сказала мне Лариса. – Проездом. На денёк.
– А ночевать где? – спросила я.
– Во времянке. Гоша ключ дал.
Гоша поливал помидоры и очень внимательно смотрел на шланг.
– На одну ночь, Тонь, – сказал он. – Люди с дороги.
Вечером муж Жанны жарил сосиски на Гошином мангале, а мальчишка ловил у забора крабов в банку.
В воскресенье в восемь утра Жанна постучала в окно кухни.
– Девушка, доброе утро, – сказала она. – А полотенца когда меняют? И вода в душе после семи холодная. Лариса Сергеевна говорила, там бойлер.
– Бойлер? – переспросила я.
– Ну нагреватель. Вы же помощница? Лариса Сергеевна сказала, у неё тут женщина убирается через день.
Я вытерла руки о фартук. Женщина у Ларисы, выходит, была. Этой женщиной была я.
– А вы Ларисе кто? – спросила я.
– Никто, – удивилась Жанна. – Мы по объявлению. В чате «Воронеж – отдых на море».
Она повернула ко мне телефон.
На экране был наш двор. Орех, стол под клеёнкой, лиман за забором, времянка с распахнутой дверью. На последней фотографии на пороге времянки улыбалась Лариса в моём фартуке. Под снимками было написано: «Уютный домик у моря, Голубицкая. От хозяйки. 3 000 ₽ в сутки. Свободно с 20 июля».
Вот, значит, для каких девочек она снимала наш двор с лампой. Лариса сдавала нашу времянку чужим людям за деньги и называла себя хозяйкой.
– Три тысячи в сутки? – спросила я.
– За такие деньги, между прочим, могли бы и туалет в доме сделать, – сказала Жанна. – А не во дворе. Мы за неделю вперёд перевели, до девятнадцатого.
Свободно с двадцатого. А уехать Лариса обещала семнадцатого.
Я сняла фартук, повесила его на спинку стула и пошла к маленькой комнате. Жанна пошла за мной, не выпуская из рук телефона.
– Лариса, выйди, – сказала я в дверь. – К тебе постоялица.
Лариса вышла в халате, увидела телефон у Жанны и всё поняла сразу, это было видно по лицу.
– Жанночка, вы идите пока к морю, – сказала она ласково. – Полотенца я сама занесу.
– Жанна никуда не пойдёт, – сказала я и повернулась к Жанне. – Я не помощница. Я хозяйка. Дом наш с мужем, Лариса – его сестра, она у нас в гостях на неделю. Денег за времянку мы ни с кого не брали.
Жанна посмотрела на Ларису, потом на меня.
– Так, – сказала Жанна. – А кому мы тогда перевели?
– Ей, – сказала я. – Полотенца тоже у неё спрашивайте.
Жанна ушла к машине, к мужу. Лариса покраснела пятнами, от шеи к щекам.
– Ты мне бизнес ломаешь, – сказала она. – Времянка пустовала! Я её отмыла, людей нашла. Мне тоже жить на что-то надо, я у брата на шее не сижу.
– Ты сидишь у брата во времянке, – сказала я. – И берёшь за неё деньги.
Гоша пришёл на голоса с огорода, с мокрыми руками.
– Что у вас тут?
Я протянула ему свой телефон: чат «Воронеж – отдых на море» нашёлся поиском за минуту, и объявление висело в нём третьим сверху. Гоша долго листал фотографии. На Ларисе в моём фартуке он задержался.
– Лар, ты чего? – спросил он.
– Я для вас стараюсь! – сказала Лариса. – Дом должен работать. Вы тут пару месяцев в году, а он стоит.
У Гоши в кармане зазвонил телефон. Мама. Лариса, пока Гоша листал фотографии, уже успела ей написать. Гоша включил громкую связь.
– Георгий, что у вас опять? – спросила Зоя Фёдоровна. – Лара пишет, вы её со свету сживаете.
– Мам, она нашу времянку чужим людям сдаёт, – сказал Гоша.
– И правильно, девочка одна крутится. Лара мне вот на днях перевела, заботится, не то что некоторые. А вы родню из-за копеек гоните? Родне не отказывают, Георгий.
– Мам, я перезвоню, – сказал Гоша и отключился.
Он постоял, посмотрел на меня, потом в окно, где Жанна у машины что-то доказывала мужу.
– Тонь, люди заплатили, – сказал Гоша. – С ребёнком приехали, куда им сейчас, в сезон. Пусть живут до девятнадцатого. А Лара семнадцатого уедет, как договаривались. Потерпи. Это же моя сестра.
– А я тебе кто? – спросила я.
Гоша не ответил и пошёл к Жанне объяснять про нагреватель.
Два дня Лариса со мной не разговаривала. На третий заговорила.
Во вторник я встала в семь, чтобы успеть в душ до жары. Лариса стояла на веранде с кофе в моей чашке с чайкой.
– Тонь, душ до десяти не занимай, – сказала она. – Там гости.
И понесла кофе к времянке, Жанне.
Я постояла с полотенцем в руках. Потом пошла в комнату, вытащила из-под кровати чемодан и стала складывать вещи: сарафаны, купальник, зарядку, книжку, которую за две недели так и не открыла. Застегнула молнию и выкатила чемодан во двор, к калитке. Колёсики так прыгали по плитке, что Жанна выглянула из времянки.
Гоша на веранде чинил шезлонг, у которого Лариса накануне отломала ножку.
– Тонь, ты куда? – спросил он и выпрямился с отвёрткой в руке.
– Пока никуда, – сказала я. – Гоша, до шести вечера во дворе не должно быть ни Ларисы, ни её жильцов. Если в шесть они здесь, я сажусь на вечерний автобус до Краснодара, а оттуда домой. А дом этот продавай. Я в него не вернусь.
Гоша положил отвёртку на перила.
– Из-за душа, что ли?
– Из-за душа, – сказала я.
– Давай по-другому, – Гоша оглянулся на времянку и понизил голос. – Ларку сегодня отправлю, слово даю. А Жанна пусть до девятнадцатого доживёт. Они с ребёнком, они заплатили, их-то за что? Куда они в сезон на ночь глядя?
Это было разумно. Любая соседка через забор сказала бы то же самое. Четыре ночи, мальчишка ловит крабов в банку и никому не мешает.
– Нет, – сказала я. – Все. До шести.
Объяснить ему, в чём дело, я не могла. Да и как такое объяснишь? Не из-за Жанны и не из-за денег. Тридцать четыре года уступала я, и мне один раз в жизни хотелось, чтобы уступили мне. Целиком, без всякого «до девятнадцатого».
Гоша долго смотрел на чемодан у калитки. Потом пошёл к времянке.
Лариса с Жанной сидели на лавке у двери и что-то разглядывали в телефоне.
– Лара, собирайся, – сказал Гоша. – Сегодня уезжаешь. И вы, Жанна, тоже. До шести.
Лариса поставила чашку на лавку.
– Ты что, из-за неё? – спросила она и кивнула на калитку, на мой чемодан. – Гош, ты подкаблучник. Мама узнает, с ума сойдёт.
– Из-за душа, – сказал Гоша.
Лариса не поняла. Я поняла.
– Мне в воскресенье Кравцовых заселять! – Лариса вскочила. – Я задаток взяла! Люди из Липецка едут, с собакой!
Гоша посмотрел на сестру так, будто видел её впервые. Про воскресенье она ему не говорила.
– Какое воскресенье, Лара? – спросил он. – Ты семнадцатого уезжаешь. У тебя билет.
– Какой билет, Гоша! – Лариса махнула рукой. – Я тут до сентября думала.
Жанна тоже встала.
– Подождите, – сказала она. – Нас что, выселяют? Мы до девятнадцатого заплатили. Тогда верните за четыре ночи. Двенадцать тысяч.
– С брата спрашивай, – сказала ей Лариса. – Его дом, его и решение.
Все посмотрели на Гошу. Гоша посмотрел на меня.
Я подошла к лавке.
– Деньги вы переводили не нам, – сказала я Жанне. – Спрашивайте с Ларисы.
– Вы же хозяйка, – сказала Жанна и сняла шляпу, будто без неё ей было лучше видно. – Хозяйка называется. У меня ребёнок.
Мальчишка стоял у забора с банкой, в которой шевелились два маленьких краба, и слушал.
Они уехали в пятом часу. Муж Жанны молча грузил сумки в багажник, а Жанна на весь двор обзванивала объявления в Голубицкой, в Пересыпи, в Темрюке: на четыре ночи, с ребёнком, хоть что-нибудь. Мальчишка сбегал к морю выпустить крабов и вернулся бегом, чтобы его не ждали.
Лариса вызвала такси до Анапы. Билет она покупала уже в машине, при нас, пока водитель укладывал сумки: на поезд мест не нашлось, и она взяла ночной автобус до Воронежа, ругаясь на цену. Штатив в багажник не влез, и Лариса держала его на коленях.
– Мама тебе этого не простит, – сказала она брату в открытое окно. Мне не сказала ничего.
Такси свернуло за угол. Во дворе стало так тихо, что было слышно, как на орехе возится горлица. Я села на ступеньку крыльца, прижала ладони к тёплой плитке и сидела так, пока солнце не ушло за лиман. Чемодан всё это время стоял у калитки, и закатывать его обратно я не торопилась.
Утром в среду у Гоши зазвонил телефон. На экране было написано: «Мама».
Гоша, как всегда, включил громкую связь, только положил телефон не рядом с собой, а на середину стола, между нами.
– Чёрствые вы, – сказала Зоя Фёдоровна вместо «здравствуй». – Оба. Людей с ребёнком на ночь глядя на улицу выставили. Лара в автобусе всю ночь проплакала. А Жанна эта в чате пишет, что хозяева – звери, там уже сорок человек отметились.
– Мам, – сказал Гоша.
– Родне не отказывают, Георгий. Я тебя этому учила. Переведи Жанне двенадцать тысяч, чтобы она Лару не позорила. Ты хозяин, с тебя и спрос.
– А почему не Лара? – спросил Гоша. – Деньги-то у неё.
– Откуда у Лары деньги? Она мне холодильник купила, мой старый течёт. Я ей сама сказала: чего вашей времянке пустовать, пусть людям послужит. Вам что, жалко было?
Гоша посмотрел на телефон так, будто оттуда заговорил чужой человек. Потом на меня. Я молчала. Это был его разговор, не мой.
– Нет, мам, – сказал Гоша.
– Что «нет»?
– Денег Жанне я переводить не буду, – сказал Гоша. – И за Лару извиняться не буду.
– Это она тебя научила? – спросила свекровь. Про меня она всегда говорила «она», даже когда я сидела рядом.
– Сам научился, – ответил Гоша. – Поздно только.
В трубке помолчали. Потом Зоя Фёдоровна сказала, что не таким его растила, и отключилась. Гоша ещё долго смотрел на погасший экран.
– Знаешь, что обидно? – сказал он. – Я всю жизнь думал: любишь – значит, не отказываешь. Маме не отказывал, Ларке не отказывал. Дачу из-за них продали, сюда сбежали. И сюда приехали.
– Приехали, – сказала я.
– А тебе отказывал. Получается, только тебе одной и отказывал.
Он сказал это не мне, а своим рукам на клеёнке.
– «Нет» – это тоже про любовь, Гош, – сказала я. – Только говорить его надо вовремя. И не мне.
Он кивнул и накрыл мою руку своей, тяжёлой, в зелёной краске: забор он так и докрашивал по утрам, пока не жарко.
Прошло две недели. Свекровь не звонит ни Гоше, ни мне. В семейном чате Лариса выложила фотографию: Зоя Фёдоровна в новом халате стоит у нового белого холодильника, подпись «Ларочка порадовала маму». Я ничего не написала.
Пост Жанны в чате «Воронеж – отдых на море» собрал больше ста комментариев. Хозяйку там называют по-всякому, про Ларису не пишет никто. Иногда я вспоминаю мальчишку, который бегом нёс крабов к морю, чтобы родителям не пришлось его ждать. Может, эти четыре ночи и надо было им оставить.
Вчера Гоше пришло первое за две недели сообщение от матери: «Девятого августа приезжаю, билет взяла. Встречай в Анапе». Он прочитал его при мне и положил телефон экраном вниз. До девятого десять дней, и ответа она пока не получила.
Вечером Гоша попросил у меня ключ с ракушкой. Я думала, он повесит его обратно на гвоздик у веранды, но Гоша сунул ключ себе в карман и сказал, что ключ от нашего угла будет теперь при нём.
Когда он идёт к морю, я издалека слышу, как ракушка стучит в кармане о ключ.
— Муж потребовал извиниться перед свекровью за то, что я не позволила ей украсть деньги из моего кошелька!