Свекровь перешагнула через наши спальники и положила передо мной распечатку.
Карта Таганая. Зелёные пятна леса, бурые горбы хребтов, красным кружком обведён приют «Гремучий ключ». Сверху шариковой ручкой: «Пятница – вторник».
– Я еду с вами, – сказала она.
Гоша, мой муж, сидел у окна и сматывал растяжки от палатки. Сматывать перестал.
– Людмила Петровна, куда – с нами? – спросила я.
– Туда же, куда и вы, Лидия. Жанна мне всё распечатала. И место в приюте забронировала, и входной билет оплатила. Говорит, мама, тебе воздух нужен, а я за цветами пригляжу.
– Мам, я ж тебе по телефону объяснял, – сказал Гоша. – Там камни.
– Камни, – повторила свекровь таким тоном, будто он сказал «лужи».
Я отложила горелку и села напротив неё.
– Людмила Петровна, это не камни вдоль грядки на даче. Это курумник. Целые реки из валунов, каждый размером с тумбочку, и половина качается под ногой. По ним прыгают. До приюта восемь километров с рюкзаком, а на второй день – Откликной гребень.
– Я каждое утро с палками вокруг Шершней хожу. По два часа. Ты столько не ходишь.
– Там в кроссовках нельзя, – сказала я. – Нужны ботинки, которые держат щиколотку.
Свекровь положила ладонь на распечатку, прямо на красный кружок.
– Я Гошу в садик и из садика на руках носила. На четвёртый этаж, без лифта. Каждый день. А ты мне про щиколотку.
Гоша посмотрел на меня. Этот взгляд я знала: сейчас он скажет что-нибудь примирительное, и дальше мы будем делать так, как решила его мама.
– Лид, ну пять дней, – сказал он. – Не на всю жизнь.
Я взяла со стола красный маркер, которым отмечала на своей карте родники, и придвинула к себе её листок.
– Хорошо, – сказала я. – Едете. Но на гребень – нет.
И провела жирную линию поперёк тропы на Откликной. Над линией написала: «Суббота – приют, отдых».
– Ты мне ещё расписание будешь писать? – спросила свекровь.
– Буду. Дальше. Ботинки я вам завтра куплю, в кроссовках вы туда не пойдёте. И свой рюкзак несёте сами. У Гоши палатка, газ и вода на троих, места у него нет.
– Своё я всю жизнь сама носила, – сказала Людмила Петровна. – Не надорвусь.
– Тогда договорились.
Она долго смотрела на красную линию, как смотрят на квитанцию штрафа под дворником. Потом сложила листок вчетверо, линией внутрь, и убрала в сумку.
– Посмотрим, Лидия, кто из нас первый домой запросится.
В пятницу в шесть утра она вышла из подъезда в белых кроссовках. Коробку с ботинками несла под мышкой, перевязанную бечёвкой, как торт из кулинарии.
Центральная усадьба в восемь утра пахла мокрой хвоей и чужим костром.
Свекровь вынула из багажника палки для скандинавской ходьбы. Новенькие, синие, и на ремешке каждой болталась картонная бирка с ценой.
– Мам, бирки сними, – сказал Гоша.
– Пусть висят. Потеряю – в магазин не сдам.
Коробку с ботинками она протянула сыну.
– Положи к себе. Промокну – переобуюсь.
– Переобуйтесь сейчас, – сказала я. – Они сухие, мягкие, я их вчера весь вечер разминала руками, чтобы не натёрли.
– Девять тысяч девятьсот за эти колодки, – сказала свекровь. – Я чек в коробке видела. Лучше бы деньгами отдала, я бы на даче теплицу перекрыла.
Гоша молча затолкал коробку в рюкзак, поверх котелка. Рюкзак у него и без того был размером со шкаф.
Первые два километра свекровь шла впереди всех. Обогнала студентов с гитарой, обогнала пару с лайкой, оборачивалась и махала нам палкой.
– Не гоните, Людмила Петровна! – крикнула я. – В начале дыхание собьёте, потом не соберёте.
– Это вы там плетётесь!
К четвёртому километру она садилась на каждый пень. К пятому начала разговаривать.
– Это ты такой темп взяла, Лидия, – сказала она, не оборачиваясь. – Нарочно. Чтобы я отстала и все видели.
– Я иду последней.
– Вот и видно, что нарочно.
У ручья Гоша полез вдоль берега искать бревно, где перейти посуше. Свекровь ждать не стала и пошла прямо по воде. Белые кроссовки промокли до шнурков.
– Куда ты нас завела? – спросила она уже с того берега. – Нормальные люди по мостику ходят.
Мостика там не было никогда.
На привале у развилки она сняла рюкзак и протянула сыну.
– Сынок, возьми. Плечо тянет.
Гоша взял. Надел задом наперёд, на грудь, поверх своих лямок, и пошёл дальше, как грузчик с холодильником. Свекровь шагала рядом налегке, с двумя палками, и бирки у неё подпрыгивали на каждом шаге.
Я догнала мужа, расстегнула на нём чужие лямки и сняла рюкзак свекрови. Поставила его на тропу, прямо ей под ноги.
– Вы сказали: своё всю жизнь несёте сами, – сказала я. – Несите. Или переобувайтесь в сухое, и тогда понесу я.
Людмила Петровна посмотрела на рюкзак, потом на сына.
– Гоша, ты это видишь?
– Мам, – сказал Гоша и отвёл глаза, – ты правда сама так сказала.
Она подхватила рюкзак и закинула его на спину с первого раза, хотя я видела, чего ей это стоило. Пошла вперёд, стуча палками по корням, и до самого приюта не сказала ни слова.
В приюте сказала сразу много.
– Невестка у меня – конвоир, – объявила она смотрителю, который показывал нам домик. – Шаг влево, шаг вправо – нельзя.
Смотритель ответил, что вечером к беседке приходят лисы, и ушёл за дровами.
Вечером лиса и правда пришла. Свекровь кормила её сушкой и говорила в сторону Гоши:
– Завтра я с вами.
– Нет, – сказала я. – Суббота – приют. Листок у вас в сумке.
– Ладно, ладно. Посижу тут. С лисой.
Утром мы ушли в восемь. Свекровь спала лицом к стенке, кроссовки сохли на крыльце, набитые газетой.
К Откликному гребню мы вышли в одиннадцатом часу. Курумник начинался сразу за последними пихтами: серые глыбы в рыжем лишайнике, метки краской на камнях, и между метками – ни одного ровного места. Гоша полез первым, выше, к скалам. Я остановилась ниже, на метке, подтянуть шнурок.
– Молодёжь! Эй!
У кромки леса стояла свекровь. В белых кроссовках, с палками. Бирки на месте.
– Мам, ты обещала! – крикнул Гоша сверху.
– Я сказала «посижу». Я и посидела. Час. А вы даже не оглянулись.
Она полезла к нам, но не по меткам, а напрямик, туда, где камни лежали плоско и казались удобными.
– Левее! – закричал Гоша. – Мама, левее, там всё гуляет!
– Я вижу, куда ставить ногу.
Она взобралась на широкую плиту в стороне от тропы, развернулась лицом к долине и подняла палку, как флаг.
– Лидия! Сфотографируй. Жанне отправлю, пусть видит, где мать.
Я сфотографировала.
– Потом скинешь, – сказала она и шагнула с плиты вниз, на соседний камень.
Камень повернулся.
Она сидела между двумя глыбами, левая нога подвёрнута, одна палка торчала из щели.
– Не трогай, – сказала свекровь, когда я до неё добралась. – Я сама.
Сама она встать не смогла. Ни с первого раза, ни с третьего.
Гоша спустился, присел перед ней и потрогал кроссовок. Свекровь охнула так, что он отдёрнул руку.
Связи не было. Одна палочка на экране мигнула и пропала.
– Лид, – сказал Гоша. – Беги вниз, к приюту. Налегке минут сорок. У смотрителя рация, он вызовет спасателей. Я с мамой посижу.
Это было правильно. Сорок минут вниз, потом спасатели, потом ещё час, пока они поднимутся. Три часа – и её унесут люди, которые умеют носить. Я стояла над ней с телефоном, в котором только что сохранилась её фотография, и всё это понимала.
И не пошла. Не потому что так быстрее. Я представила, как это будут рассказывать потом, на каждом дне рождения: «А Лидия ушла. Бросила меня на камнях и ушла». И решила, что лучше надорвусь.
– Понесём сами, – сказала я.
Шину мы сделали из её палок. Я сорвала с ручки картонную бирку, сунула в карман куртки, и мы примотали палки к ноге бинтом из аптечки и Гошиным ремнём.
– Аккуратнее, – сказала свекровь сквозь зубы. – Они новые.
Через курумник Гоша нёс её на спине. Шаг, остановка, шаг. Я шла следом с двумя рюкзаками, одним на спине, другим на груди, и держала её сзади за куртку, чтобы не качнуло.
– Ну вот, мам, – сказал Гоша посередине камней, отдуваясь. – Ты меня на четвёртый этаж. Я тебя с Откликного.
Свекровь не ответила. Только крепче обхватила его за шею.
В лесу Гоша срезал складной пилой две тонкие берёзки. Я застегнула наши куртки на все молнии, продела жерди в рукава и стянула всё стропами от рюкзаков. Носилки вышли кривые, но держали.
– Это что, гамак? – спросила свекровь. – Вы меня в гамаке понесёте?
– Понесём, – сказал Гоша.
И понесли. Он впереди, я сзади. Двести шагов – отдых. Ещё двести – отдых. Тропа к приюту вся в корнях и мокрых камнях, и каждый корень отдавался у меня в плечах.
– Трясёте, – говорила свекровь каждые двадцать шагов. – Лидия, ты нарочно в яму.
– Там не яма, там корень.
– Вот и обходи свой корень.
На спуске к ручью я поскользнулась. Носилки клюнули вниз, свекровь схватилась за жердь и закричала на весь лес:
– Уронить хочешь?
Не уронила. Колено разбила о камень, это да. Встала, перехватила жерди поудобнее, и мы пошли дальше.
К приюту вышли в шестом часу. Смотритель увидел нас из беседки и побежал навстречу, на ходу доставая рацию.
Спасатели приехали через полтора часа на снегоболотоходе. Старший, молодой, с рыжей бородой, осмотрел шину из палок, хмыкнул и спросил, откуда несли.
– С Откликного, – сказал Гоша.
– Это ж два с половиной километра, – сказал спасатель и посмотрел на мои ладони. – На руках? По нашей тропе?
– Это невестка меня туда затащила, – сказала свекровь с носилок. – Я ей говорила, не надо.
Спасатель перевёл взгляд на меня. Я промолчала. На споры не осталось ни рук, ни голоса.
Спасибо в тот вечер она сказала много раз. Смотрителю – за чай. Спасателю – за то, что аккуратно, «не то что некоторые». Медсестре в травмпункте в Златоусте – за мягкий бинт. Гоше – дважды, и по щеке погладила.
Мне – ни разу.
Перелом, сказал врач. Гипс на шесть недель, костыли.
– Кто с вами? – спросила медсестра, заполняя карточку.
– Сын, – ответила свекровь.
Я стояла в дверях. В одной руке у меня был её мокрый кроссовок, в другой – две палки, обмотанные бинтом.
В машине она устроилась сзади и положила ногу в гипсе на сиденье, на мою куртку.
– Гоша, вези к вам, – сказала она. – У меня четвёртый этаж без лифта. Как я на костылях?
Гоша кивнул. Два часа до Челябинска молчали все трое. На въезде в город он включил поворотник в сторону нашего района, и я положила руку ему на запястье.
– К вам домой, Людмила Петровна, – сказала я. – Гоша донесёт. Он сегодня уже носил.
– Лида, – сказал Гоша.
– К ней домой. Там её вещи, её таблетки, её кровать. А я её у себя после сегодняшнего не выдержу. Честно говорю.
Свекровь откинулась на спинку.
– Слышал, сынок? Вот такая у тебя жена.
Гоша стоял на светофоре дольше, чем горел красный. Потом выключил поворотник и поехал прямо, к маминому дому.
У подъезда, когда Гоша заглушил мотор, свекровь сказала быстро:
– Не надо наверх. Я Жанне позвоню, она утром приедет и заберёт меня к себе.
– В час ночи? – спросил Гоша.
– Посижу в машине. Мне не привыкать.
Я вытащила из её сумки связку ключей и пошла первой – открыть дверь и зажечь свет, пока Гоша будет поднимать её по лестнице.
Ключ повернулся. Дверь открылась на ладонь и встала: изнутри была накинута цепочка.
В щели показался парень в футболке, заспанный, с фонариком в телефоне. Где-то за ним в темноте заплакал ребёнок.
– Вы кто? – спросил он шёпотом. – Мы до вторника оплатили. Нам хозяйка ключи давала. Жанна.
– Хозяйка внизу, – сказала я. – В машине. В гипсе.
Парень моргнул. Я извинилась и сама прикрыла дверь.
Я спустилась и открыла заднюю дверцу машины.
– В вашей квартире живут люди, Людмила Петровна. С ребёнком. Жанна сдала её до вторника.
Гоша повернулся к матери всем телом.
– Мам?
Свекровь смотрела в окно, на свой подъезд.
– У Жанны Толик ипотеку не тянет, – сказала она. – А тут люди просились, на неделю, хорошие люди, из Екатеринбурга. Жанна и говорит: мама, Гоша всё равно в горы едет, поезжай с ним, проветрись. Место я тебе в приюте найду.
– Так ты в горы не хотела? – спросил Гоша.
– А что мне было сказать? Что меня родная дочь из дома выставила? Хотела я в ваши горы, Гоша, как в прорубь.
Гоша набрал сестру. Долгие гудки, потом сонный голос на громкой связи.
– Гош, ты время видел?
– Жанна, мама в гипсе. В машине у своего подъезда. А в квартире у неё твои постояльцы.
– Ой, ну Гош. Пусть у вас до вторника полежит, что вам, жалко? Люди деньги заплатили, у них малыш. Не выгонять же их ночью. Всё, я сплю, мне в семь вставать.
Гудки.
Свекровь поправила на гипсе мою куртку.
– Жанночку не трогайте. Ей тяжелее всех. – Потом она посмотрела на меня. – А ты чего встала? Если бы ты меня на тот камень не пустила, ничего бы этого не было.
– Я вам его запретила, – сказала я. – Красным маркером.
– Вот именно. Запретила. Как собаке.
До вторника она жила у нас.
Во вторник к обеду приехала Жанна. Обняла маму, заглянула в наш холодильник и спросила, нет ли контейнера под котлеты – маме в дорогу.
В прихожей она заметила коробку.
– О, трекинговые! – Жанна вытащила ботинок и повертела его. – Мам, это ж мой размер. Тебе теперь до зимы не надо, а мне на дачу – самое то.
– Бери, дочка, – сказала свекровь. – Мне в них всё равно не ходилось. Колодки.
Жанна переобулась прямо у зеркала и притопнула.
– Как на меня шили.
У двери свекровь повисла на дочери и сказала ей в плечо:
– Спасибо тебе, Жанночка. Что бы я без тебя делала.
Это было единственное «спасибо», которое прозвучало в нашей квартире за четыре дня.
В середине августа свекрови сняли гипс, а в последнюю субботу месяца она отмечала день рождения. Стол накрыли у неё, в той самой квартире на четвёртом этаже. Гостей набралось девять человек.
Жанна пришла в ботинках. Сняла их в прихожей и поставила рядом с моими туфлями, носами к двери.
Свекровь поднялась с рюмкой, как только все расселись. За её спиной на окне висели шторы с подсолнухами.
– Я скажу, – объявила она. – Этим летом я чуть без ноги не осталась. Невестка потащила нас на самые камни, где и тропы нет. Ботинки купила – колодки, шагу в них не ступишь, пришлось идти в кроссовках. А на носилках меня два раза уронила. Если бы не Жанночка, я бы до сих пор лежала. За Жанночку!
Её сестра, тётя Тамара, выпила и покачала головой в мою сторону.
– Ну Лида. Ну как же ты так.
Гоша смотрел в тарелку.
– А в следующем июле – Алтай, – продолжила свекровь, не садясь. – Все вместе. Я в турфирме уже была, там есть маршрут для нормальных людей. Только выбирать теперь буду я, раз некоторые не умеют. Гоша, отпуск на июль бери, я сказала.
Потом она протянула мне через стол свой телефон.
– Лидия, сфотографируй нас с Жанночкой. Ты ж у нас фотограф.
Я взяла её телефон, отложила его рядом с тарелкой и достала свой.
Снимок нашёлся быстро. Почти два месяца я его не удаляла и ни разу не открывала.
Я встала, обошла стол и положила телефон перед свекровью. Экраном вверх, чтобы видели и тётя Тамара, и Жанна.
– Вот тропа, Людмила Петровна, – сказала я. – Видите краску на камнях? Мы шли по ней. А вот где стояли вы. Эта плита в стороне от меток. На вас белые кроссовки, а ботинки в это время стояли в приюте под лавкой, в коробке. А наверху, за вами, Гоша – машет обеими руками, чтобы вы слезли. Это вы меня попросили снять, для Жанны. Через минуту вы шагнули с этой плиты.
Тётя Тамара взяла телефон, поднесла к очкам и передала мужу. Муж передал соседке. Телефон пошёл вокруг стола, и никто больше не жевал.
– На мой день рождения, – сказала свекровь. Голос у неё сел. – При людях. Ты это нарочно хранила. Как улику.
– Лид, ну ты вообще, – сказала Жанна. – Мама чуть без ноги не осталась, а ты с телефонами.
Свекровь забрала телефон у соседки, положила его экраном вниз и подвинула ко мне по скатерти. Потом повернулась к сыну, как будто меня за столом уже не было.
– Гоша. Отпуск на июль. Я сказала.
Гоша поднял голову от тарелки.
– Нет, мам, – сказал он. – В июле мы едем вдвоём. Следующий отпуск – только я и Лида.
– Это она тебя настроила.
– Это я тебя с Откликного нёс, – сказал Гоша. – На спине. А Лида держала сзади. Никто меня не настраивал.
Свекровь ничего не ответила. Взяла вилку, опустила её на край тарелки. Взяла снова.
– Мам, не расстраивайся, – сказала Жанна и погладила её по плечу. – Со мной поедешь. Куда захочешь.
Про квартиру я не сказала ни слова. Ни тогда, ни потом.
Свекровь ушла на кухню и закрыла за собой дверь. Я вышла в прихожую первой. За стеной звякали вилки, Гоша прощался с тётей Тамарой, а я стояла у вешалки и никак не могла застегнуть ремешок на туфле: пальцы не слушались, как тогда, на мокрых жердях. Он сказал «вдвоём». Сам, при всех, в первый раз за пятнадцать лет.
Рядом стояли ботинки. Носами к двери.
Прошёл почти год.
Про Алтай свекровь больше не заговаривала. Ни осенью, ни весной, когда Гоша при ней по телефону бронировал нам домик в Карелии. Она только спросила, на какие числа, и сказала: «Ну-ну».
Гоше она звонит по воскресеньям. Мне – нет. Тётя Тамара передаёт, что соседкам она рассказывает, как невестка бросила её на камнях. С каждым разом камни выше.
В сентябре Жанна свозила маму в санаторий на десять дней. В те же дни Гоше попалось на Авито объявление: однокомнатная посуточно, в мамином районе, на окне – шторы с подсолнухами. Он показал мне экран и сестре ничего не сказал.
В августе свекрови шестьдесят пять. Жанна уже заказала кафе. Нас пока никто не позвал.
Собирая рюкзак в Карелию, я нашла в кармане старой куртки картонную бирку от палок. Цену размыло, осталось одно слово: «скандинавская». Может, с телефоном за тем столом я и перегнула.
Бирку я выбросила. Палки свекрови так и стоят у нас в кладовке, одна чуть согнутая, с полоской бинта на ручке. За ними никто не приехал.
— Я не сиделка, я дочь, — сестра явилась пожить у отца, а к его больничной койке принесла доверенность на квартиру