Пятнадцатое число. Календарь можно было не открывать: в половине девятого утра в замке заскрежетал ключ.
Я легла в восемь, после суточной смены. Двадцать четыре часа в диспетчерской аварийной службы управляющей компании: трубы, лифты, «у меня с потолка течёт, а вы там чем занимаетесь». Уснула я, по-моему, ещё до того, как голова коснулась подушки. И тут скрежет.
Сначала ключ поворачивается на пол-оборота и останавливается. Потом его вынимают. Потом вставляют снова, уже с чувством. Потом два полных оборота, щелчок, и в прихожей голос:
— Подходит!
Таким тоном Гагарин говорил «Поехали».
Я лежала, смотрела в потолок и считала про себя. На «семь» в дверях спальни появилась Галина Сергеевна, свекровь, в пальто и уличных сапогах.
— Светочка, спишь? Спи-спи. Я тихонечко. Проверка.
— Галина Сергеевна, я со смены.
— Так я же не к тебе пришла, — удивилась она. — Я к замку.
Вот так девять лет. Каждое пятнадцатое.
Объясню, откуда всё взялось, а то вы подумаете, что я на пустом месте.
Квартиру мы с Олегом купили в две тысячи пятнадцатом, в ипотеку, которую потом десять лет и выплачивали. Двушка в Медведкове, седьмой этаж, вид на гаражи и на Яузу, если высунуться. Через полгода после переезда в соседнем подъезде случился пожар. Мужчина уснул с сигаретой. Никто не погиб, но чёрные языки на фасаде висели до лета, и Галина Сергеевна каждый раз, приезжая к нам, останавливалась и смотрела на них, как на икону наоборот.
Через неделю она сказала:
— Олежек, дай мне ключи. На случай пожара.
Олег дал. Олег всегда даёт, когда мама просит, примерно как банкомат: не задумываясь и без вопросов.
Ключи она повесила на красную атласную ленточку и привязала к ней картонную бирку. На бирке шариковой ручкой, печатными буквами, как пишут в поликлинике на анализах: «ПОЖАР. Кв. Олежека. Медведково».
Квартира Олежека, отмечу. Не наша. Хотя половину первоначального взноса внесла я, продав бабушкину комнату в Бибиреве.
Сначала она приходила «иногда». Потом «раз в месяц, чтобы замок не закис». А с какого-то момента стабильно, пятнадцатого, как пенсия.
— Замок, Светочка, если им не пользоваться, закисает, — объясняла она. — Вот случится, не дай бог, ты в дыму, а я ключ вставить не могу. И что?
— А как вы узнаете, что я в дыму?
— Сердцем.
Против сердца не поспоришь. Я пыталась.
Проверка устроена так.
Сначала замок, это понятно. Потом Галина Сергеевна разувается (иногда, когда вспоминает) и идёт на кухню. Плита. Она крутит все четыре ручки до упора, проверяет, что газ выключен. Он всегда выключен, потому что в квартире днём никого нет или все спят. Потом утюг: подходит к нему и щупает. Холодный утюг в шкафу она щупает так же старательно, как горячий.
Потом холодильник.
— Опять колбаса эта, — говорит она холодильнику. — Олежеку нельзя копчёное, у него гастрит с девяносто восьмого года.
Олегу пятьдесят два. Копчёное он ест, по-моему, тоже с девяносто восьмого, просто не у мамы.
Потом ящик в прихожей, где у нас лежит папка с квитанциями. Это отдельный ритуал. Галина Сергеевна тридцать два года проработала товароведом в «Универсаме» на Бабушкинской и при слове «ревизия» до сих пор молодеет на десять лет. Она садится на пуфик, надевает очки на цепочке и листает.
— Отопление опять насчитали. Три восемьсот. В прошлом году в это время было три четыреста. Я схожу в вашу управляйку.
— Галина Сергеевна, я сама в управляйке работаю.
— Вот именно. Свои же и обдирают.
И кладёт квитанцию обратно, только не туда, где та лежала, а «по порядку». Порядок у неё свой, я его за девять лет так и не постигла.
Понимаете, в чём хитрость? Ничего страшного она не делает. Не ворует, не скандалит, не кричит. Пришла, покрутила ручки, пощупала утюг, ушла. Пожалуешься подруге, а подруга скажет: «Ой, Свет, ну это же забота, мне бы такую свекровь, моя вообще не звонит». И сидишь со своей обидой как последняя склочница, а предъявить нечего.
Вот только в собственной квартире ты все девять лет как будто в гостях. Ходишь по дому пятнадцатого числа и прислушиваешься к двери. Вещи кладёшь с мыслью «а что она скажет». Однажды не выдержала и спрятала немытую сковородку в духовку. Пятьдесят лет женщине, а она прячет сковородку от свекрови в собственной духовке.
Вечером я сказала Олегу:
— Олег, она опять пришла, когда я спала.
— Свет, ну она же пятнадцатого. Ты же знаешь, что пятнадцатого.
— А если я знаю, то что, ничего страшного?
— Ну а что страшного?
Он сидел над тарелкой с лицом мужчины, которого защемило между двумя женщинами, как палец дверью. Это у него хорошо получается, лицо прямо мученика. Посмотришь на такое лицо и начинаешь жалеть его вместо себя, и разговор заканчивается.
— Олег. Я проснулась, а в дверях спальни человек в пальто.
— Не человек, а мама.
— В пальто, Олег. В сапогах. Стоит и смотрит.
— Она проверяла, дышишь ли ты, — сказал он совершенно серьёзно. — Она говорила, ты бледная спишь.
Я смотрела на мужа и думала, что за двадцать шесть лет брака так и не научилась вовремя закрывать рот. И открывать его вовремя тоже не научилась.
— Олежа, я тебя прошу. Поговори с ней. Пусть хотя бы звонит заранее.
— Поговорю, — сказал он.
Он поговорил. Я знаю, потому что через два дня мне позвонила Галина Сергеевна.
— Светочка, Олежек передал, что ты хочешь, чтобы я звонила.
— Да, Галина Сергеевна. Просто предупреждайте.
— Хорошо, — сказала она кротко. И добавила: — Только пожар, Светочка, заранее не звонит.
И положила трубку.
Теперь про закваску. Без закваски вы меня не поймёте.
Лет пять назад, в пандемию, я начала печь хлеб. Не от хорошей жизни: сидели дома, и у меня в голове что-то переключилось. Завела ржаную закваску. Кормила её, как ребёнка: мука, вода, по часам. Назвала Глашей. Глаша жила в литровой банке на подоконнике, пахла кисленько, яблоком и немного пивом. Хлеб с ней получался такой, что Олег, который ничего не хвалит, однажды съел полбуханки стоя и сказал: «Ну это вообще».
Пятнадцатого марта прошлого года прихожу со смены, а банка стоит на сушилке. Чистая. Пустая.
— Галина Сергеевна, — звоню ей, а голос у меня дрожит, как у школьницы. — Там банка была на подоконнике.
— Была, — подтвердила она охотно. — С плесенью какой-то. Пузыри, запах. Я её в унитаз, а банку с содой прокипятила, не благодари. У вас там такая бы зараза пошла.
— Это была закваска. Ей четыре года было.
— Чему четыре года?
— Закваске. Для хлеба.
Пауза.
— Светочка, — сказала она мягко и сочувственно, как говорят с больными. — Хлеб продаётся в магазине. «Бородинский» рублей шестьдесят.
Я тогда ничего не сказала. Я неделю потом ничего не говорила. Олег сказал: «Ну мама же не знала», и в этом была своя правда, и от этой правды становилось только хуже. Потому что она правда не знала. Она вообще ничего не знала про мою жизнь в этой квартире, хотя бывала в ней чаще моих подруг.
А за месяц до той октябрьской проверки, в сентябре, была Зоя.
Пятнадцатого я ушла на смену в восемь утра и вернулась на следующий день, всё как положено. Через неделю встречаю у подъезда соседку с пятого, Нелли Марковну.
— Светлана, к вам тут на днях дама приходила с подругой, — говорит. — Я их в лифте видела. Подруга всё ахала: «Ой, Галя, какой ремонт, ой, обои какие».
— С какой подругой?
— Не знаю, полная такая, в берете. Говорила: «Покажешь потом, где у них спальня, я своему зятю такой гардероб хочу».
Я пришла домой и долго стояла в спальне перед своим гардеробом. Обычный шкаф-купе из строительного гипермаркета, с зеркалом. Только теперь я знала, что в нём рылась незнакомая женщина в берете.
Позвонила свекрови. Уже без дрожи.
— Галина Сергеевна, вы приводили к нам кого-то?
— Зою Фёдоровну. Мы в поликлинику ходили, а у вас по пути. Она в туалет хотела. Что я, человека на улице оставлю?
— А гардероб она тоже в туалете смотрела?
— Ой, Света, — сказала свекровь и вздохнула всей грудью. — Ну какая же ты стала. Раньше была нормальная девочка.
Раньше я и правда была нормальная девочка. Двадцать четыре года, коса, платье в горошек. Олег привёл меня знакомиться, а Галина Сергеевна посмотрела на мои туфли и спросила: «А мама у тебя кем работает?» Будто туфли передаются по наследству, как профессия.
В тот же вечер я села на пуфик в прихожей, открыла папку с квитанциями и наконец сделала то, что следовало сделать лет восемь назад. Прочитала всё, что там лежит.
Квитанции за свет. За газ. За капремонт. Гарантия на холодильник. Договор с интернетом. И на самом дне, в отдельном файлике, сложенный вчетверо пожелтевший чек.
«ООО “Двери Престиж”. Дверь металлическая входная. Замок цилиндровый. Установка. 23 400 руб. 00 коп. 12.08.2015».
Сверху ручкой, крупно, рукой свекрови: «Платила Г. С. Лаврова».
Я сидела и смотрела на этот файлик. Я, честно, забыла. В пятнадцатом году, при переезде, мы были совсем без денег, и она правда купила нам дверь. Тогда это был подарок, я ей даже торт пекла. А теперь выходит, что подарок лежит в моей прихожей, под моими квитанциями, в виде документа. И документ этот подписан.
Я вспомнила, как она однажды, года три назад, во время очередной проверки обронила: «Дверь, между прочим, я ставила». Сказала вскользь, с улыбкой. Я тогда не придала значения.
А чек, значит, все эти годы лежал. Ждал своего часа. Товаровед.
Тут надо сказать про Палыча.
Виктор Палыч живёт напротив, дверь в дверь. Шестьдесят восемь лет, усы, тельняшка под рубашкой, собака Дуня неизвестной породы, с одним ухом вверх. До пенсии двадцать пять лет в пожарной части тут, у нас на севере, начальник караула. Он выходит курить на лестницу, и если поймает тебя у лифта, будет рассказывать про девяносто шестой год, пока лифт не приедет и не уедет обратно.
На следующий день после чека я выносила мусор, и Палыч, конечно, курил.
— Свет, ты чего такая? Как с выезда.
И я не знаю, что на меня нашло. Рассказала ему про пожарную проверку. Про ключи на ленточке. Про то, что у свекрови бирка с надписью «ПОЖАР».
Палыч слушал, кивал, потом затушил сигарету о консервную банку и сказал спокойно, как говорят на кухне, что соль кончилась:
— Свет. Мы на вызове ключей не ждём. Газ на стояке перекроют, свет отключат, дверь вскроют инструментом за пару минут. А свекровь твоя откуда едет?
— С Речного вокзала.
— Ну вот. Минут пятьдесят на метро с пересадкой. К её приезду там уже всё закончится.
Он подумал и добавил:
— Ключ на случай пожара, Света, нужен тому, кто рядом. А не тому, кто любит.
И ушёл с Дуней гулять, а я осталась у мусоропровода с пустым ведром и ощущением, что меня только что очень вежливо, по-пожарному, вскрыли инструментом.
Одиннадцатого ноября Олег уехал в командировку в Казань, на девять дней. Его фирма ставит торговое оборудование, и раз в квартал он ездит «запускать объект».
Вот тут, девочки, я предупрежу. Вы сейчас половина скажете «правильно», а половина «так нельзя». Я сама до сих пор не знаю.
Я ему не сказала.
Я позвонила в фирму, которую мне посоветовали на работе, у нас с ней договор по подъездам. Приехал Рустам, молодой, серьёзный, в чистых бахилах. Первым делом попросил паспорт и выписку из ЕГРН.
— Без документа о собственности не меняем, — сказал он спокойно. — Квартира в браке куплена? Значит, муж такой же собственник, как вы. Код ему по первому требованию, иначе он через суд вселится и будет прав.
— Мужу дам, — сказала я. — Мне не от мужа.
Рустам кивнул и больше не спрашивал.
Мы выбрали замок: электронный, кодовый, с отпечатком пальца, с выдвижной клавиатурой. И с аварийным механическим ключом, который вставляется в скрытую скважину под крышкой. Без этого ключа Рустам ставить отказался:
— Батарейки сядут — и вы до утра на лестнице. Ключ держите не дома. На работе, у соседа, у родственников.
— У родственников не буду, — сказала я.
Рустам посмотрел на меня понимающе. Наверное, не первый раз такое слышал.
Замок вышел в восемнадцать четыреста. Установка — три с половиной. Плюс корпус нового замка не встал в старый вырез, пришлось дорабатывать полотно, это ещё тысяча двести. Итого двадцать три сто. Я подсчитала и чуть не засмеялась. На триста рублей меньше, чем дверь свекрови в две тысячи пятнадцатом. Как будто сама жизнь сверила бухгалтерию.
Рустам ушёл. Я стояла в прихожей и нажимала цифры. Замок пискнул, тихонько зажужжал и открылся. Я закрыла. Опять открыла. Совсем как Галина Сергеевна девять лет подряд, тот же щенячий восторг: «Подходит!» Только теперь это был мой замок.
Аварийный ключ я отвезла на работу и положила в шкафчик, под форменную куртку.
А код дала Палычу.
Записала на бумажку, отдала на лестнице.
— Виктор Палыч. На случай пожара.
Он взял бумажку, сложил вдвое, сунул в нагрудный карман рубашки, под тельняшку.
— Понял, — сказал он. И, подумав: — Только я, Свет, без пожара не войду. Ты меня знаешь.
Я его знала. Поэтому и дала.
А чек положила в папку с квитанциями. Сверху. Новенький, белый, с последними четырьмя цифрами моей карты. И договор с фирмой рядом, на мою фамилию. Подписывать сверху ручкой ничего не стала: и так всё понятно.
Пятнадцатого я не пошла на смену. Поменялась с Людой, сказала, что надо к стоматологу. Людка сказала: «Свет, у тебя зубы лучше, чем у моего внука», но поменялась.
Восемь сорок. Я сижу на кухне. Чай. Тишина. Слышу лифт, шаги. Шорох у двери.
Она стоит перед дверью, а скважины не видно. Замок гладкий, чёрный, с тёмным стеклянным экраном. Я представляю, как она водит ключом по металлу, ищет, куда вставить, как слепой пальцем по стене.
Потом звонок. Первый раз за девять лет она звонит в нашу дверь.
Я открыла.
Галина Сергеевна стояла с ключом в руке. Ленточка красная, бирка «ПОЖАР».
— Это что? — спросила она.
— Замок, Галина Сергеевна. Проходите.
Она прошла. Разулась, на этот раз сама, без напоминаний. Пошла не на кухню, как обычно, а сразу к ящику с папкой. Села на пуфик, очки на цепочке, открыла. Чек лежал сверху.
Она читала его долго. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как она читает. Как шевелятся губы на «восемнадцать четыреста». Как поднимается бровь на «установка». Как она переворачивает бумажку, проверяя, нет ли чего на обороте.
— Двадцать три сто, — сказала она наконец.
— Двадцать три сто.
— А дверь была двадцать три четыреста.
— Я помню. Ваш чек тоже здесь, в файлике. Я его не трогала.
Она посмотрела на меня поверх очков. И я вдруг увидела: она поняла. Не «ой, Светочка поменяла замок». Она поняла, что я нашла её чек, прочитала надпись «Платила Г. С. Лаврова» и положила свой поверх. Двое товароведов поговорили без слов.
— Пойдём на кухню, — сказала она.
Мы сели. Я налила ей чаю. Она взяла чашку и не пила, грела руки, хотя в квартире было двадцать четыре градуса, отопление насчитали честно.
— А Олежек знает?
— Нет ещё.
— Ага, — сказала она. И это «ага» было тяжелее любого скандала.
Помолчали. Холодильник гудел. Где-то этажом выше сверлили, ровно с девяти, по закону.
— И что, мне теперь как? — спросила она. — Код скажешь?
— Нет, Галина Сергеевна.
Она поставила чашку.
— А если пожар?
Вот тут я сказала то, что крутилось у меня в голове с той лестницы, с Палыча, с мусорного ведра:
— Пожара не будет, Галина Сергеевна. А если будет, у пожарных свои ключи.
Она посмотрела на меня так, будто я её ударила. Не обиделась, а именно ударила. Я даже руку под столом сжала, ждала, что сейчас начнётся: «Олежек», «я дверь ставила», «нормальная девочка».
А она сказала тихо, не мне, а куда-то в чашку:
— У Коли тоже были свои ключи.
Я замерла.
Свёкор, Николай Иванович, умер в две тысячи четырнадцатом, за год до нашей квартиры. Инсульт. Я знала только это. В нашей семье об этом не говорили, как не говорят о погоде в день похорон.
— Я на даче была, — сказала Галина Сергеевна. — В Талдоме. Он остался, у него давление было, он говорит: «Галя, езжай, я полежу». Соседка услышала, что он упал. Звонила в дверь, звонила. Вызвала. Приехали, вскрыли. Болгаркой, Света. Я когда приехала, дверь стоит с дыркой, как консервная банка. А его уже увезли. И я ни одной минутки не успела. Я через два часа приехала. У меня даже ключ был, в сумке, а толку.
Она замолчала. Наверху замолчал перфоратор, как специально.
Я сидела и не знала, куда деть руки. Знаете, бывает: ты месяц готовишься к войне, запасаешь патроны, чек, код, замок за двадцать три сто, а тебе на стол кладут вот это. И все твои патроны превращаются в фантики.
— Галина Сергеевна, — сказала я. — Почему вы никогда не рассказывали?
— А кому? Олегу? Он сразу плачет. Марине? Марина начнёт про психолога. Я тебе сейчас рассказала, потому что ты меня разозлила.
Она отпила наконец чаю. Поморщилась: остыл.
И вот тут, девочки, внимание. Второй момент, где вы со мной не согласитесь.
Я код не сказала.
Я знаю. Мне самой было противно в ту минуту, как будто я у пожилой женщины костыль из-под руки выбиваю. Но я сидела и понимала: если я сейчас скажу ей шесть цифр, то через месяц, пятнадцатого, в восемь сорок, будет писк, жужжание, «подходит!» и сапоги в дверях спальни. Она не перестанет приходить, потому что приходит не к замку. И не ко мне. Она приходит туда, где ей когда-то не хватило двух часов.
— Галина Сергеевна, — сказала я. — Давайте по-другому. Звоните мне. Каждый день, если хотите. В девять вечера. Я буду брать. Если не возьму два раза подряд, звоните Палычу. Я вам дам его номер. У него код.
— Какому Палычу?
— Соседу напротив. Виктору Павловичу. Он двадцать пять лет в пожарной части отработал. Он через площадку, через десять шагов. Вы с Речного больше часа едете, а он десять шагов.
Свекровь медленно повернулась ко мне всем корпусом.
— Чужому мужику, — сказала она. — Код от квартиры моего сына. Чужому мужику с собакой.
— Он не чужой, он рядом.
— А я, значит, чужая.
— Вы не чужая, вы далеко.
Повисла тишина, густая, как кисель. Холодильник. Капля из крана, который Олег обещает починить с весны.
Она встала. Отнесла чашку в раковину и сполоснула, хотя я сто раз говорила, что не надо. Пошла в прихожую. Обулась. Подержала ленточку с ключом в руке, будто взвешивала, и сунула в карман пальто. Бумажку с номером Палыча взяла молча и тоже положила в карман.
— Я Олегу сама скажу, — сказала она уже в дверях.
— Скажите.
Дверь захлопнулась. Замок пискнул и зажужжал. Звук у него, кстати, противный: как будто комар закрывается на засов.
Олег позвонил в тот же вечер. Таким голосом говорят из ЖЭКа, когда трубу прорвало у тебя, а виноват сосед снизу.
— Ты замок поменяла?
— Поменяла.
— Без меня.
— Без тебя.
— Мама плачет.
Сколько раз за жизнь я слышала эти два слова. «Мама плачет». Как будто это прогноз погоды, а я виновата в осадках.
— Олег, она рассказала мне про папу. Про дверь с болгаркой.
Пауза. Длинная.
— Она тебе рассказала? — спросил он совсем другим голосом.
— Рассказала.
— А мне не рассказывала, — сказал он глухо. — Я от Марины знаю. Мама со мной об этом ни разу.
Мы помолчали в трубку, каждый в своём городе.
— Свет, ну ты могла со мной хотя бы посоветоваться, — сказал он наконец. И это было честно. Это было, если хотите, справедливо.
— Олежа, — сказала я. — Я с тобой девять лет советовалась.
Он не ответил. Попрощался и положил трубку.
К утру заработало наше семейное сарафанное радио. У Лавровых оно работает по старинке, по телефону: Марина звонит всем, потом все звонят мне.
В семь двадцать позвонила Марина, сестра Олега.
— Света, мама говорит, ты сменила замки и её в квартиру не пускаешь. Это правда?
— Марина, доброе утро.
— Какое доброе! И код, говорит, ты дала соседу. Соседу, Света! А маме нет. Я в шоке.
Я хотела ответить, но в трубке зашуршало, и вдруг раздался голос Гены, Марининого мужа. Гена за полтора года сказал мне слов десять, и все на днях рождения.
— Свет, привет. А какой замок ставили? Мы тоже хотим…
Дальше в трубке была возня, Марина что-то прошипела, и звонок оборвался. Иногда судьба посылает тебе Гену, и надо уметь сказать спасибо.
В семь сорок позвонила тётя Шура из Кинешмы, троюродная Олегова тётка. Она звонит только по праздникам и всегда кричит, потому что считает, что Москва далеко и надо громче.
— Светочка! Не ссорьтесь! Жизнь короткая!
— Не ссоримся, тётя Шура.
— Вот и не ссорьтесь! — крикнула она и отключилась, очень довольная.
К девяти я ответила ещё на три звонка и всем говорила одно и то же, как автоответчик:
— Маму я пускаю. Позвонит в дверь — открою. Код у соседа, он бывший пожарный и живёт в десяти шагах. Ключ на случай пожара должен быть у того, кто успеет. Остальное не по телефону.
Потом выключила звук и пошла печь хлеб. Закваску, кстати, я завела заново ещё весной. Назвала Глашей Второй.
Олег вернулся из Казани через пять дней. Подошёл к двери и стоял. Я слышала через дверь, как он стоит: у нас такая дверь, всё слышно, когда за ней молчат.
Я открыла.
— Код скажешь? — спросил он.
Я засмеялась. И он засмеялся. Такой нелепый вышел момент: стоит мужчина пятидесяти двух лет с чемоданом, просит у жены код от собственной квартиры, и мы оба хохочем на всю площадку.
Код я ему сказала. И палец его в замок записала. А он ещё и в телефон вбил код под названием «Пожар». Я не уточняла, шутка это или нет.
Три ночи он спал на диване. Не из-за ссоры, а «подумать». Я не мешала. На четвёртую пришёл в спальню, лёг, полежал и сказал в потолок:
— Свет. А Зоя правда в гардероб лазила?
— Правда. Нелли Марковна видела.
— Мама сказала, что Зоя в туалет просилась.
— В туалет тоже просилась.
Помолчал.
— А Глашу правда в унитаз?
— Правда.
Он ещё помолчал. Потом сказал:
— Я с мамой поговорю. По-нормальному. Про папу.
— Поговори, Олежа.
Не знаю, поговорил ли. Он мне не отчитывается, а я не спрашиваю. Но в субботу он ездил к матери на Речной и вернулся с банкой маринованных огурцов и красными глазами. Огурцы мы съели. Про глаза я не спросила.
В родне страсти кипели ещё неделю, Олег пересказывал. Марина обзвонила всех и каждому объясняла, что я «выставила маму недееспособной». Двоюродная сестра Олега, Ольга из Химок, сказала, что у неё свекровь пятнадцать лет ходит с ключом, и ничего, живут, «главное — не держать в себе». Тётя Шура звонила Галине Сергеевне и кричала, что жизнь короткая. Гена молчал, но я точно знаю, что в декабре они с Мариной поставили себе такой же замок. Марина говорит: «Это из-за воров». Хорошо, пусть из-за воров.
А Олегу пришло сообщение от Ольгиной дочки Кристины. Ей двадцать шесть, она молодая мама:
«Дядя Олег, тётя Света права. Но бабу Галю жалко. Можно я ей просто кнопочный телефон с кнопкой SOS куплю?»
Купила, кстати. Галина Сергеевна теперь ходит с красной кнопкой на шнурке, говорит, что это «для стариков», но носит.
Через месяц было пятнадцатое.
Я опять поменялась с Людкой. Людка уже ничего не спрашивала, только сказала: «Свет, ты как в засаде».
В восемь сорок лифт. Шаги. Тишина. Я сидела на кухне и не шевелилась. Слышала, как она стоит за дверью. Не скребёт, не ищет. Просто стоит.
Звонок.
Я открыла. Галина Сергеевна, в том же пальто, в руке пакет.
— Пирожки, — сказала она. — С капустой. Олежеку можно, они не жареные, в духовке.
— Проходите.
Она прошла. Разулась. Постояла у ящика с папкой (у меня сердце ёкнуло), но открывать не стала. Пошла на кухню. К плите не подходила. Утюг не щупала. Села на табуретку у окна, где раньше стояла Глаша Первая, а теперь стоит Вторая.
— Это опять твоя плесень? — спросила она, кивнув на банку.
— Закваска. Её трогать нельзя.
— Да не трону я, — буркнула свекровь. Посмотрела на банку с подозрением, как на соседскую кошку. — Пахнет пивом.
— Она так пахнет, когда здоровая.
— Ну, раз здоровая.
Я поставила чайник. Мы пили чай с пирожками. Пирожки были отличные, я ей так и сказала, и она сделала вид, что не услышала, но уши порозовели. Про замок ни слова. Про код ни слова. Про Колю ни слова. Про отопление только: «Три восемьсот, я так и знала».
Уже в прихожей, обуваясь, она сказала, не поднимая головы:
— Ключ я на гвоздик повесила. У себя. С ленточкой.
— Он же теперь ни от чего.
— Ну и что. Пусть висит. На случай пожара.
Я хотела что-то сказать и не сказала. Бывает, что лучше промолчать.
А в дверях она обернулась:
— Палычу, значит, код дала. А мне нет.
— Палычу дала.
— Ну-ну, — сказала Галина Сергеевна. — Посмотрим, как твой Палыч пирожки печёт.
Ушла. Замок пискнул и зажужжал.
Вечером, в девять, зазвонил телефон. Я посмотрела на экран: «Свекровь». Девять ровно, минута в минуту.
— Светочка, — сказала она строго. — Это я. Проверка. Ты живая?
— Живая, Галина Сергеевна.
— Ну и хорошо. Утюг выключила?
Я посмотрела на шкаф, где лежал утюг, холодный, как всегда.
— Выключила.
— Смотри мне, — сказала свекровь и положила трубку.
Звонит теперь каждый вечер, в девять, ровно. Один раз я была в душе и не взяла. Договаривались мы про два пропущенных звонка, но второй раз она набирать не стала, а сразу позвонила Палычу. Это вам не товаровед, а целая служба экстренного реагирования. Палыч вышел на площадку в тельняшке, постучал ко мне костяшками и спросил через дверь: «Свет, ты там как? Галина Сергеевна волнуется». Без пожара не вошёл.
Олег говорит, что я жестокая. Людка с работы говорит, что я святая. Нелли Марковна с пятого говорит, что у неё так было со своей свекровью двадцать лет, и замок она так и не поменяла, о чём жалеет до сих пор, хотя свекровь умерла в две тысячи третьем.
А я не знаю, кто я. Знаю только, что каждое пятнадцатое теперь звонят в дверь, и я сама иду открывать.
— А я тогда за первого встречного замуж выйду! — пригрозила Ольга