— Я тут убралась и всё разложила по местам, — сказала свекровь и поставила передо мной сырники. — Ешь, пока горячие. Ножницы не ищи. Они там, где им положено.
Где им положено, я не знала. С февраля я вообще плохо понимала, что где лежит на моей собственной кухне.
Квартира мамина. Трёшка на Красном Перекопе в Ярославле. Мы с Вадимом жили в ней вместе с мамой, а шесть лет назад, когда мамы не стало, она по наследству перешла ко мне. До февраля всё в ней лежало там, куда это положила я. А в феврале Алевтина Семёновна поскользнулась у своего подъезда, сломала руку, и Вадим привёз её к нам «на месяц, пока гипс». Гипс сняли в конце марта, а «месяц» всё тянулся и тянулся.
— Квитанцию твою я в папку убрала, — продолжила свекровь. — Нечего ей на холодильнике висеть. Восемь тысяч девятьсот сорок за сентябрь, Оля. Это потому что ты свет в коридоре не выключаешь.
Квитанцию оплачиваю я. Свет в коридоре включает она, когда ночью ходит на кухню пить воду.
— Алевтина Семёновна, я в коридоре свет выключаю.
— Ну значит, Вадик. Твой муж, тебе и следить.
Ножницы нашлись в нижнем ящике, между молотком и изолентой. «Это же инструмент», — объяснила свекровь, не оборачиваясь от плиты. Кофе переехал в шкафчик над вытяжкой, куда я достаю только со стула. Мои таблетки для щитовидки, которые двадцать лет стояли у хлебницы, теперь жили на «аптечной полке», рядом с её корвалолом и мазью для суставов.
— Чтоб всё лекарственное было в одном месте, — сказала она. — Ты ж провизор, должна понимать.
Я провизор. Двадцать шесть лет в одной аптеке на Тутаевском шоссе. У меня в аптеке каждая упаковка стоит там, где её найдёт любой, кто откроет шкаф. А дома я третий день подряд опаздываю на автобус.
На подоконнике пискнул её телефон.
— Оль, посмотри, что там пришло. Я без очков.
Я посмотрела. «Перевод выполнен. Станислав Игоревич К. 22 000 ₽».
Она выхватила телефон быстрее, чем я успела прочитать вслух.
— Это я Стасику за свою коммуналку перекидываю. Он там платит, мне ж не доехать.
Двадцать две тысячи — ровно столько платят квартиранты за её однушку в Брагине. Коммуналка там тысяч пять.
Я надела куртку и стала искать ключи. Мои ключи теперь висели на её крючке, а на моём — её зонтик. Уже в дверях я услышала:
— Оль. А квартира-то у тебя на одну тебя записана? Вадик в ней никак?
— Зачем вам?
— Да так. Тоня спрашивала.
В среду я вернулась в половине девятого. Смена до восьми, потом автобус.
В прихожей пахло мебельным лаком. В маленькой комнате, где раньше жила мама, а с февраля жила свекровь, у окна возвышался её полированный шифоньер. Он занимал место, где раньше стояла тумба с маминой швейной машинкой.
Машинку я помню всю жизнь. Чугунная, на ножном приводе, с откидной крышкой. Мама шила на ней мне выпускное платье, а я потом сшила на ней шторы чуть ли не на половину подъезда. Чехол для неё мама сделала сама, из синего плюша, с кармашком для шпулек.
— Алевтина Семёновна, а машинка где?
— Я её к контейнерам вынесла. Не волнуйся, не выбросила. Аккуратно поставила, кто-нибудь возьмёт, людям пригодится. А у тебя она только пылится.
— Как вы её вынесли? Она тридцать килограммов весит.
— Грузчики помогли. Стасик заказал, шифоньер мой привезли. Квартиранты съезжают, мебель девать некуда. Остальное Стасик пристроил.
— У них же договор до лета.
— Расторгли по соглашению. Это моё дело, Оля, а не твоё.
Я спустилась во двор в тапках. У контейнеров было пусто. На скамейке рядом лежал синий плюшевый чехол — кто-то снял его и бросил.
Я села на скамейку. Положила чехол на колени, расправила, сложила пополам. Потом развернула и сложила снова, уже по швам, как складывала мама. В кармашке гремели две шпульки.
— Не сиди, простынешь, — Клавдия Ивановна с третьего этажа подошла со своей таксой. — Машинка у меня. Тяжёлая, мы её с внуком в лифт еле затащили.
— Клавдия Ивановна…
— Я как увидела, сразу поняла. Вещь ухоженная, чехол самошитый. Такую хозяйка на помойку не понесёт. Такую несёт тот, кто в доме живёт гостем, а распоряжается как хозяин. Вадима своего пришли, пусть заберёт.
Вадим спустился на третий этаж, поднял машинку молча и всю дорогу в лифте тяжело дышал. Поставил её в нашей спальне, у шкафа, потому что у окна в маленькой комнате теперь стоял шифоньер.
— Мам, ну зачем? — спросил он в коридоре.
— Я хотела как лучше. А она на меня смотрит, как будто я украла.
— Оль, она же не со зла, — сказал мне Вадим уже в спальне, тихо. — Она старый человек. Давай не будем.
«Давай не будем» у Вадима за двадцать восемь лет брака означает одно: давай ты потерпишь.
Ночью я загружала стиральную машину. Её халат, мои блузки, Вадимовы рубашки. Из кармана халата выпала визитка. «Агентство недвижимости. Снежана, агент по недвижимости». На обороте ручкой, свекровиным почерком: «Сб. 11:00. Показ».
В четверг в обед я позвонила Зинаиде из регистратуры нашей поликлиники. Она ходит ко мне в аптеку за таблетками от давления лет пятнадцать.
Повод у меня был. Свекровь второй месяц рассказывала, что ей нужен «ваш кардиолог, хороший, молодой», но «без прописки не прикрепят».
— Оля, ну что ты, — сказала Зинаида спокойно, как говорят о погоде. — Прикрепляем по паспорту, полису ОМС и СНИЛС. Заявление пишет сам пациент на имя главного врача, прописка не нужна. Менять поликлинику можно раз в календарный год, а если человек переехал, то и чаще. Бланк я тебе вечером занесу, мне всё равно за таблетками.
Бланк она принесла в половине восьмого, за полчаса до закрытия.
Вечером, за ужином, свекровь положила вилку и объявила:
— Я нас с тобой, Оля, в МФЦ записала. На следующий четверг, на десять утра. Согласие подпишешь, я пропишусь постоянно. Для поликлиники.
— Я в четверг работаю.
— Отпросишься. Тебе что, трудно?
— Мам, давай потом, — сказал Вадим и придвинул к себе хлеб.
— Какое потом? Мне семьдесят семь лет, Вадик. У меня потом может и не быть.
Я ничего не сказала. Бланк лежал у меня в сумке.
В субботу я сказала Вадиму, что еду на рынок, и без десяти одиннадцать стояла у подъезда свекрови в Брагине. Я не была здесь с весны, когда мы с Вадимом забирали её летние вещи.
Снежана оказалась девушкой лет тридцати в бежевом пальто. С ней пришли молодая пара с мальчиком лет пяти.
— Вы тоже по объявлению? — спросила она меня.
— Да. Можно с вами?
— Конечно, проходите. Мебели нет, квартиранты съехали, собственница всё вывезла. Сделку можно провести быстро.
В квартире было почти пусто и гулко, только на кухне гудел старый холодильник. На обоях остался светлый прямоугольник от шифоньера.
— Три миллиона восемьсот, — сказала Снежана. — Торг небольшой, но есть. Собственнице деньги нужны быстро.
— А зарегистрированные есть? — спросил муж. — Нам с ребёнком без обременений надо.
— Никого не будет. Собственница пожилая, переезжает к сыну. До сделки выпишется. Сын в курсе, он нам, собственно, и позвонил первым.
Вадим не звонил. Это я знала точно, потому что накануне он спрашивал меня, не купить ли маме новый холодильник в Брагино, «а то там старый гудит».
Я вышла, не дождавшись, пока они посмотрят ванную.
Дома я села с тетрадкой, в которую записываю расходы. Записываю давно, привычка ещё со студенчества, когда на стипендию надо было дожить до конца месяца. С февраля у меня там была отдельная графа: продукты на свекровь, лекарства, вода и свет по её счётчику.
Вечером я всё-таки заговорила.
— Вадим. Твоя мама продаёт квартиру.
— Да ну. Она бы сказала.
— Я сегодня была там. На показе.
Он положил телефон экраном вниз.
— Оль. Давай не накануне. Завтра люди придут. Пятьдесят пять лет бывает один раз.
Из маленькой комнаты вышла свекровь, в халате, с полотенцем на голове.
— Вадик, я на завтра всех позвала. Тоню, Стасика с Кариной. Ксюша из Москвы приедет утренним поездом, я ей звонила. Там при всех и порешаем, чтоб без обид.
— Что именно? — спросила я.
— Где мне жить.
Стол накрывали с утра. Я испекла курник, свекровь сделала холодец и переставила мою большую селёдочницу на верхнюю полку, «чтобы не разбили». Достала её Ксюша, приехавшая к одиннадцати. Ей двадцать шесть, третий год она работает в Москве и в Ярославль выбирается раз в два месяца.
— Мам, — шёпотом сказала дочь, разглядывая шифоньер в маленькой комнате. — А это что за памятник?
— Бабушкин. Из Брагина приехал.
— А швейная машинка где? Та, что тут стояла.
— В спальне. Её выносили к контейнерам.
Ксюша посмотрела на меня так, что стало ясно: объяснять придётся долго и подробно.
В два пришли тётя Тоня, свекровина младшая сестра, с пирогом, и Стас с Кариной. Стасу сорок шесть, он младше Вадима на девять лет и всю жизнь у матери «неудачный». Сначала была автомойка, потом шиномонтаж, потом «логистика». Вадиму подарили набор шампуров в чемоданчике.
— Шашлыки на даче жарить, — сказала Карина. — У вас дача-то есть?
— Нет, — сказал Вадим.
— Ну, будет.
Первый тост произнесла тётя Тоня, длинно и про детство, второй Стас, коротко и про здоровье. Третий подняла свекровь.
— Вадик, сынок, за тебя. Ты у меня надёжный. И раз все собрались, скажу. Оля, в четверг в МФЦ ты мне согласие подпишешь. Я тут уже хозяйка, всё по местам разложила. Куда мне на старости лет одной? Тоня, скажи.
— А что тут говорить, — тётя Тоня отложила вилку. — Мать у старшего сына живёт, у нас так всегда было. Оля, ты ж не чужая. Должна понимать.
— Бабуль, — сказала Ксюша. — А однушку твою куда? Квартирантам навсегда?
— Это моё дело.
Я встала, взяла из прихожей сумку, достала бланк и положила перед свекровью. Рядом положила ручку.
— Алевтина Семёновна, вот заявление о прикреплении. Подпишете — в понедельник отнесу Зинаиде в регистратуру. Для поликлиники прописка не нужна, я узнавала. Прикрепляют по паспорту, полису и СНИЛС.
Свекровь отодвинула бланк ладонью.
— Дело не только в поликлинике.
— Я знаю. Вчера в одиннадцать я была в Брагине. Снежана показывала вашу квартиру семье с ребёнком. Три миллиона восемьсот, торг небольшой. Собственница выписывается до сделки и переезжает к сыну.
Вадим положил вилку на край тарелки, ровно, как кладут, когда больше есть не собираются.
— Мам?
— Что ты начинаешь, Оль, — сказал Стас, не поднимая глаз.
— Это вообще-то мамина квартира, — Карина повысила голос. — Она имеет право!
— Имеет, — согласилась я. — Продавать свою квартиру — её право. А решать, кого регистрировать в моей, — моё. Эта квартира досталась мне по наследству, она моя личная собственность, и без моего письменного согласия никого в ней не зарегистрируют. Ни в МФЦ, ни где-либо ещё.
Я открыла тетрадку.
— Один перевод Станиславу Игоревичу на двадцать две тысячи я видела сама, в сентябре. Если считать все месяцы так же, с февраля по сентябрь, это сто семьдесят шесть тысяч, и столько же платили квартиранты. Мне на хозяйство вы давали по пять в месяц, это сорок. Ваши продукты, лекарства и доля по счётчикам выходят шестнадцать с половиной в месяц, за восемь месяцев сто тридцать две тысячи. Разницу, девяносто две, я с вас не требую. Я просто показываю, кто кого содержал.
— Ты считала, сколько я съела? — свекровь побелела. — Вадик, ты слышишь? Она мне куски считала!
— Я провизор. Я даже таблетки считаю, — сказала я. — Ваши лекарства я, между прочим, брала по скидке для сотрудников. По обычным аптечным ценам вышло бы больше.
— Стыдно, Оля, — сказала тётя Тоня. — При людях. На юбилее мужа.
— Тёть Тонь, — Ксюша разрезала курник, не глядя на неё. — Стыдно, когда квартиру продают тайком, а жить едут к тем, кого даже не спросили. А мама просто вслух посчитала.
Вадим смотрел на брата.
— Стас. Сколько?
Стас взял шампур из подарочного чемоданчика, покрутил его в пальцах и положил обратно.
— Миллион девятьсот.
Карина отвернулась к окну. Тётя Тоня охнула. Свекровь сидела прямо, как на собрании, и смотрела в холодец.
— Мам, — сказал Стас тихо и как-то по-детски. — Ты же говорила, Оля подпишет. Я людям обещал до конца месяца.
— Каким людям? — спросил Вадим.
Гости ушли в седьмом часу. Стас с Кариной первыми, почти не прощаясь. Тётя Тоня в прихожей громко сказала, что «в наше время невестки так не разговаривали», и забрала свой пирог, хотя от него осталась четверть.
Ксюша мыла со мной посуду до девяти, потом ушла спать на диван в зал. Вадим долго курил на балконе, хотя бросил три года назад.
Я вернула всё на места. Свои места. Кофе к чайнику, таблетки к хлебнице, ножницы в верхний ящик, к ложкам. Корвалол поставила на вторую полку слева.
В половине двенадцатого на кухню пришла свекровь. Без полотенца на голове, с распущенными седыми волосами, она выглядела меньше, чем днём.
— Оль. Где мой корвалол?
— На второй полке, слева. Там, куда я его положила.
Она нашла флакон, накапала в рюмку, посчитала капли губами. Села на табуретку у холодильника.
— Ты думаешь, я тебя выжить хотела.
— Я думаю, вы хотели здесь остаться. И не сказать зачем.
— Он в прошлом году шиномонтаж открывал. Взял кредит под залог машины, миллион сто. Не пошло. Потом займы, эти, в интернете, двести тысяч. А потом у знакомого взял, шестьсот, под проценты. Мне звонить начали в июле. Он меня в анкетах контактным лицом указал.
— И вы пообещали продать квартиру.
— Пообещала. А что мне было делать? Они говорили, к нему домой придут.
Она покрутила пустую рюмку.
— Я когда в феврале упала, сорок минут на льду пролежала. Встать не могу, рука как чужая. Стасику три раза звонила, не взял. Потом уже Вадику. Вадик через двадцать минут был, в куртке на майку. А я всё равно Стасику пообещала. Потому что Вадик без меня справится, а этот нет. Он у меня неудачный, Оля.
— А вещи? Зачем вы всё перекладывали?
Она долго не отвечала. За стеной у соседей заиграла музыка и смолкла.
— Чтоб тут было моё. Чтобы вы меня обратно не отправили. Разложила, привыкла, и вроде уже не гостья. Там одной страшно, Оля. Я там ночью лежу и слушаю, как холодильник гудит.
— Вы могли сказать.
— А ты бы сказала? Что младший у тебя должник, а ты сама боишься одна в квартире? Мне бы ты такое сказала?
Я не ответила. Ей бы я такое не сказала никогда.
В дверях стоял Вадим. Сколько он там простоял, не знаю.
— Завтра я к Стасу, — сказал он. — С документами. Пусть всё покажет, до копейки.
— Только не кричи на него, — свекровь подняла голову.
— Я кричать не буду. Я буду считать. Меня жена научила.
Он взял с подоконника её телефон и положил перед ней.
— Мам. Пиши Снежане. Прямо сейчас, пока я тут.
— Половина двенадцатого, Вадик.
— Вот и напиши сообщение. Утром прочитает.
Вадим вернулся от брата в понедельник поздно и сразу сел за стол, не снимая свитера.
— Значит так. Машину Стас продаёт, с банком я договорился, он даёт согласие. Кредит закрывается целиком, там даже немного остаётся. Займы, двести тысяч, закрываю я. Из своих.
Свои у Вадима лежали на отдельном счёте четыре года. На мотор для лодки. Лодки пока нет, но мотор он выбирал каждую зиму.
— Твои, — сказала я. — Тебе решать.
— Под расписку. По десять тысяч в месяц, двадцать месяцев. А с шестьюстами пусть сам договаривается со своим знакомым, в рассрочку. Он взрослый человек.
Снежане свекровь написала в ту же ночь, как Вадим и сказал. Задаток покупатели ещё не вносили. Договор с агентством она расторгла в среду и оплатила по акту расходы агентства на размещение объявления, тысячу восемьсот рублей. Снежана, по её словам, была вежлива и даже пожелала здоровья.
Про остальное мы договорились в четверг, в тот самый, когда должны были идти в МФЦ. Сели втроём на кухне, и свекровь, к моему удивлению, сама попросила лист бумаги.
С первого ноября она возвращается в Брагино и живёт в своей квартире сама, не сдаёт её и не продаёт. Каждый вечер в девять звонит нам, хоть одним словом. По воскресеньям обедает у нас. Таблетки на неделю раскладываю я, в таблетницу с днями недели, по воскресеньям, когда она приходит. К нашему кардиологу её всё-таки прикрепили, по тому самому бланку, и в первый вторник месяца Вадим возит её на приём.
Лист она повесила на холодильник сама, под магнитом.
— Чтоб никто потом не говорил, что договаривались по-другому, — объяснила она.
Шифоньер увезли грузчики тридцать первого октября. Мамину машинку Вадим поставил обратно к окну, на прежнее место. Клавдии Ивановне я в ноябре сшила на кухню шторы, в мелкий цветочек.
— Вот видите, — сказала она, повесив их. — А некоторые говорят, что она пылится.
Тётя Тоня позвонила свекрови только через три недели и сказала, что Оля, конечно, колючая, но умная. Свекровь передала мне это дословно и, по-моему, с гордостью.
В середине декабря Стас с Кариной переехали к матери в однушку. Квартиру, которую они снимали, хозяин попросил освободить, потому что два месяца не поступала оплата. Стас к тому времени устроился на склад и платил брату долг, но на аренду денег не хватало. Сказали «до весны».
Свекровь позвонила мне не в девять, а в шесть, когда я ещё была на смене.
— Оля! Она мне все крупы пересыпала! В свои банки, с наклейками! Я гречку двадцать минут искала, а там написано «гречка», только банка за мукой стоит!
Я ушла в подсобку, чтобы напарница не видела моего лица.
— А соль?
— Соль в шкафчике над вытяжкой! Я туда только со стула достаю! Я ей говорю: Карина, это моя кухня. А она мне: «Мама, я же как лучше, я всё по местам разложила».
— Знакомо, — сказала я.
Свекровь помолчала.
— Я им бумагу на холодильник повесила. Живут до первого апреля. Продукты свои, на моей кухне ничего не перекладывать. И пять тысяч в месяц мне за свет и воду. Я тебе пять давала, и они мне пусть дают столько же. Я не жадная.
— Пусть переводом. И в назначении платежа пишут, за что. Потом спорить не придётся.
— Вот и я так подумала.
— А тётя Тоня что говорит?
— Тоня говорит: терпи, сын же. А я ей говорю: хочешь, бери их к себе, у тебя двушка. Она сразу про давление заговорила.
Вечером у Вадима пискнул телефон. Он молча показал мне экран. «Перевод 10 000 ₽ от Станислава Игоревича К.» Сообщение: «Долг. 2 из 20».
В воскресенье, в конце января, свекровь пришла на обед с пакетом сметаны и вареньем от Карины. Варенье Карина сварила сама, из брусники, и подписала крышку: «Маме. Не трогать».
— Оль, а ножницы где? Пакет открыть.
— Где всегда.
Ножницы висели на крючке у окна. Крючок Вадим прикрутил в октябре, после юбилея, и сказал, что это теперь их место и больше никуда.
Свекровь сняла ножницы, отрезала уголок пакета и повесила их обратно. Поправила пальцем, чтобы висели ровно.
— Мне такой же купи. А то у меня Карина их в ящик к вилкам кладёт.
Крючок стоил сто сорок рублей. Я купила два.
— Мы тебя учили! — Племянница заставила оплатить её «лечение», чтобы проверить мою заначку