— Надежда Викторовна, вы ключи от квартиры дочери мне отдайте. Мне как матери положено, а вам там по корзинам лазить нечего.
Надежда прижимала телефон плечом и одной рукой снимала с сушилки рабочие носки сына. Было восемь утра субботы, на плите шипела турка.
— Доброе утро, Жанна Олеговна. По каким корзинам?
— По бельевым! Алинка на сохранении лежит, а вы её вещи из спальни выгребаете. Сорочки, полотенца, всё подчистую. Это вообще как называется?
— Это называется стирка. Машинка у них ещё в октябре сломалась.
— С машинкой мы бы сами разобрались. А ключи отдайте. Я теперь там за порядком смотрю.
Надежда сняла турку с огня за секунду до того, как кофе полез через край.
Сватья говорила «квартира дочери», хотя квартира была Надеждина. Двушка в Твери, в Заволжском районе, кирпичный дом, третий этаж. Досталась от мамы, которая умерла шесть лет назад. Надежда вступила в наследство, сделала ремонт, а три года назад, после свадьбы, пустила туда сына с молодой женой.
Жили они бесплатно и платили только коммуналку, зимой выходило около семи тысяч. Сдавать такую квартиру можно было за двадцать восемь тысяч в месяц. Однажды Надежда посчитала, что за три года набежало бы больше миллиона, и с тех пор старалась об этом не думать.
— Жанна Олеговна, ключи у меня от моей квартиры. Отдавать их мне некому.
— Ну, знаете! Там ребёнок будет жить, между прочим. Ваш внук, на минуточку!
Сватья бросила трубку.
На кухню в майке вышел Гена и почесал бровь.
— Кто тебя так с утра пораньше?
— Сватья. Требует ключи от маминой квартиры.
— Ей-то они зачем?
— Говорит, я по корзинам лазаю.
Гена налил себе кофе, понюхал и разбавил молоком.
— Надь, ну отдай ты ей запасные. Жалко тебе, что ли? Пусть ходит, суп Тимохе варит.
— Ген, у Тимофея свой ключ, у Алины свой, и у неё, судя по всему, тоже есть. Мой-то ей зачем?
— Чтобы ты не ходила. Ясно же. Ну и не ходи. Две хозяйки на одной кухне хуже короткого замыкания, это я тебе как электрик говорю.
Гене было пятьдесят семь, он тридцать лет проработал электриком в управляющей компании, и на любую семейную ситуацию у него находилось сравнение из своей профессии. Надежде было пятьдесят четыре, она работала технологом на хлебозаводе и любила, когда всё сходится по граммам.
Она разложила носки по парам и убрала в пакет. Пакетов набралось три: в одном Алинины сорочки и полотенца, во втором постельное, в третьем рабочая одежда сына. Всё выстиранное, высушенное и сложенное стопками.
В четвёртом пакете лежали две вещи, которые она вчера вечером, перед стиркой, вертела в руках дольше обычного. Первая была бежевая фланелевая ночнушка пятьдесят шестого размера, хотя Алина и с животом носила сорок четвёртый. Надежда тогда решила, что это купили в роддом, на вырост. Вторая вещь была серая вязаная кофта, которая даже после стирки пахла ландышем.
Из кармана кофты Надежда вынула сложенную вчетверо банковскую квитанцию: «Платёж 18 400 руб. Назначение: погашение задолженности по договору займа. Заёмщик: Кольцов С. А.». Получателем значилась какая-то микрофинансовая компания с длинным названием. Надежда положила квитанцию в конверт, а конверт в тот же пакет. Чужие бумажки она не читала. Ну, почти.
В одиннадцать позвонил Тимофей. Голос у него был виноватый, как в седьмом классе, когда он принёс домой дневник с двойкой по химии. Тимофею было двадцать восемь, он работал наладчиком на вагоностроительном и ходил на смены по двенадцать часов, но голос с седьмого класса так и не поменялся.
— Мам, ты только не обижайся. Тёща говорит, Алине неудобно, что ты там бываешь. В общем, давай ты пока не будешь к нам ездить. Тёща сама всё сделает, ей с работы по пути.
— Тимоша, она в Пролетарском живёт. Ей до вас через Волгу ехать.
— Ну, она так говорит. Бельё завтра занеси, а дальше она сама.
— Хорошо.
— И ещё, мам. В маленькую комнату не заглядывай, ладно? Там… ну, сюрприз для Алины.
В перинатальный центр посетителей пускали в холл с четырёх до шести. Алина вышла в длинном фланелевом халате, бледная, с тугой косой. Увидела Надежду с пакетом мандаринов и покраснела до ушей.
— Надежда Викторовна… Вам мама звонила, да?
— Звонила.
— Я её не просила, честно. Я только сказала, что мне неловко. Там же было… Я когда «скорую» вызывала, всё в корзину покидала как было. С кровью.
Надежда поставила пакет на подоконник и начала чистить мандарин.
— Алин, я двоих детей родила. Кровь отстирывается холодной водой и хозяйственным мылом. Ничего такого, чего я у себя не видела, я там не увидела.
— Всё равно это моё. Как будто вы ко мне в ящик залезли.
— А сама бы ты эту корзину потащила? Врач тебе что сказал?
Алина взяла дольку.
— Сказал, тонус сняли, шейка в норме, но два месяца не поднимать ничего тяжелее чайника. И не нервничать.
— Вот. А Тимофей по двенадцать часов на заводе. Он бы до Нового года собирался.
— Он бы ещё всё в один барабан запихнул вместе с красной футболкой, — Алина фыркнула и чуть не поперхнулась мандарином.
— Вот и я про то же.
Мимо прошла медсестра с кипой карт и строго покосилась на мандариновые корки.
— Мама к Тиме каждый вечер ездит, — сказала Алина. — Кормит его. Говорит, ей не трудно.
— Каждый вечер?
— Ну да. А Стас, братик мой, мне теперь каждый день звонит, представляете? Раньше месяцами не звонил. Спрашивает, как я, что мама, где мама. Заботливый стал. Подозрительно.
Надежда собрала корки в салфетку и ничего не сказала.
Она уже сидела в машине на парковке, когда позвонила Полина. Дочь жила в Москве с мужем Витей и по субботам жарила котлеты на всю неделю, в трубке шкворчало.
— Мам, Тимоха мне уже всё рассказал. Слушай, я её понимаю. Если бы Витина мама стирала мои трусы, я бы взбесилась.
— Твои трусы я двадцать лет стирала.
— Ты мама, это другое. Свекровь, она как налоговая: вроде своя, но приходит без звонка.
— Я звонила. Тимофею, каждый раз.
— Тимофею! А Алине? Корзина-то её, мам. Не его.
Надежда хотела ответить и не нашлась. Пакет с мандаринами для Гены съехал с сиденья на пол.
— Поль, у тебя котлеты горят.
— Ой! Всё, пока!
В воскресенье Надежда подъехала к маминому дому в половине двенадцатого. Тимофей был на смене, сватья, судя по всему, тоже где-то. Надежда заглушила мотор, но выходить не стала.
На пассажирском сиденье лежали четыре пакета и маленький бумажный свёрток. Неделю назад она купила в торговом центре пинетки, белые, вязаные, за двести девяносто рублей. Собиралась подарить на выписку. Она развернула бумагу, подержала пинетки на ладони, завернула обратно и сунула свёрток в бардачок.
Минут десять она смотрела на подъезд. Потом взяла три пакета, а четвёртый оставила в машине.
В квартире пахло жареным луком и ландышем. В ванной в стакане стояли три зубные щётки: синяя Тимофея, зелёная Алины и фиолетовая. В прихожей под вешалкой стояли женские тапки с помпонами, сорокового размера. Дверь в маленькую комнату была закрыта.
Надежда положила пакеты на кровать в спальне, поставила пустую корзину на место и вышла.
На площадке её караулила Зинаида Павловна, соседка напротив. Ей было семьдесят четыре, она сорок лет преподавала в школе русский и до сих пор поправляла ударения у почтальона.
— Наденька! К сватье? Так её нет, она с утра с тележкой на рынок укатила.
— Я бельё завозила.
— А-а-а. — Зинаида Павловна прищурилась. — А я всё гадаю, вы её сами пустили или она без спросу заселилась?
— В смысле заселилась?
— В прямом. Пятнадцатого, в субботу, приехала с чемоданом на колёсиках, большим таким, как у челноков в девяностые. С тех пор каждую ночь тут ночует. По утрам выходит с ведром в этих своих помпонах, помпоны шуршат на весь подъезд. А позавчера стояла на лестнице и по телефону кому-то говорила: «Ну что, квартиранты не жалуются? Студенты, тихие, ну и слава богу».
— Квартиранты?
— Квартиранты, Наденька. Не гости и не родственники. Я слова различаю.
Вечером Надежда села с планшетом на диван. Гена смотрел хоккей и болел за обе команды сразу, чтобы точно не расстроиться.
Она открыла объявления: однокомнатные квартиры, Пролетарский район, аренда. Пролистала штук сорок, потом зашла к одному агентству в раздел «Недавно сданные». На третьей фотографии остановилась.
На стене висел ковёр с оленями, а под ним стоял сервант-горка с фарфоровым петухом. Три года назад, на сватовстве, Жанна Олеговна полвечера рассказывала, что этого петуха её отец привёз из ГДР и что он стоит как подержанная машина.
— Ген. Глянь.
Гена глянул.
— Петух. И что?
— Это Жаннин петух.
— Надь, мало ли в городе петухов.
— Из ГДР, Ген, их мало.
В понедельник, после смены, она позвонила агенту. Ответила девушка, и было слышно, что она жуёт.
— Эта? Нет, сдана с пятнадцатого ноября по пятнадцатое мая. Хозяйке срочно нужны были деньги, она за полгода вперёд взяла, со скидкой. Было по двадцать тысяч, отдала за сто десять. Хотите, подберу вам похожую?
— Спасибо, не нужно.
Во вторник Надежда отпросилась на полчаса пораньше и поехала к нотариусу. Ольга Ивановна когда-то оформляла ей наследство и с тех пор каждый год заказывала у неё на хлебозаводе куличи к Пасхе.
Выслушала она спокойно, без единого «ах».
— Квартира ваша, и кто в ней живёт, решаете только вы, это тридцатая статья Жилищного кодекса. А ребёнка родители могут прописать к себе и без вас, только собственности прописка не даёт. Если хотите порядка, составьте с сыном и невесткой договор безвозмездного пользования по шестьсот восемьдесят девятой статье Гражданского кодекса: кто живёт, до какого числа, кто платит коммуналку и что другие люди вселяются только с вашего письменного согласия. Заверять у меня не обязательно, хватит простой письменной формы.
Вечером Надежда набирала договор на старом ноутбуке. Двумя пальцами, зато без ошибок: Зинаида Павловна была бы довольна.
Гена стоял за спиной и читал.
— Ты что, на родного сына договор пишешь?
— На сына и невестку.
— Надь, это ж семья.
— Семья. Поэтому договор на двух листах, а не на двадцати.
Гена хмыкнул и ушёл досматривать хоккей.
В среду пришло сообщение от сватьи: «Надежда Викторовна, в субботу в 15:00 отмечаем Алиночкину выписку. Будем все. Заодно решим по квартире, чтобы всё было по-человечески».
— «По-человечески» это как? — спросил Гена, заглядывая ей через плечо.
Надежда положила в сумку распечатанный договор. Подумала и положила туда же пакет с ночнушкой.
В субботу стол накрыли в большой комнате. Жанна Олеговна постаралась: холодец, «шуба», курица с черносливом, а в центре салатник оливье размером с таз. Сватья ходила вокруг стола в тапках с помпонами, и помпоны действительно шуршали. Ей был пятьдесят один год, двадцать из них она проработала продавцом в продуктовом и умела накрыть стол на двенадцать человек из того, что лежит в холодильнике на шестерых.
Полина приехала утром на электричке и сразу бросилась обнимать Алину. Алина сидела на диване, подложив под спину две подушки, похорошевшая и смущённая. Ей было двадцать шесть, и рядом с матерью она всё ещё выглядела школьницей, которую забрали с продлёнки. Тимофей разливал сок и боялся смотреть на мать.
В половине четвёртого позвонили в дверь. На пороге стояла Зинаида Павловна с банкой лечо.
— Я на минутку! Алиночку поздравить.
На минутку её, конечно, не отпустили.
Первый тост сказал Гена: за Алину, за внука, за то, чтобы врачи больше не понадобились. Второй сказала Жанна Олеговна, стоя и с бокалом.
— Ну, раз уж все собрались. Алиночке два месяца беречься, весной роды, потом малыш. Я переезжаю к ним помогать. На год, а дальше посмотрим.
Тимофей уткнулся в холодец.
— И давайте по-честному, — продолжала сватья. — Надежда Викторовна, у вас с Геннадием своя трёшка. Эта квартира вам зачем? Оформите на молодых. Дарственную. Ребёнок родится, у него должен быть свой угол. А то некрасиво получается: внук живёт у бабушки на птичьих правах.
— Мам, — тихо сказала Алина.
— Что «мам»? Я за тебя говорю! И ключи, Надежда Викторовна, всё-таки отдайте. Чтобы без сюрпризов. Алиночке нельзя нервничать, а вы приходите без спросу, бельё трогаете.
— Мам, ну с бельём она в чём-то права, — негромко сказала Полина. — Я тебе ещё в прошлую субботу говорила.
— Поль, — сказал Гена.
— Ой, а я бы за такую свекровь, которая стирает, ещё и приплатила, — Зинаида Павловна намазала хлеб лечо. — Моя в семьдесят пятом году развесила мои пелёнки на балконе и потом весь двор три дня обсуждал, как я их глажу. С двух сторон надо, говорит. С двух!
Надежда открыла сумку и достала пакет. Вынула бежевую ночнушку, ровно сложенную, и положила на стол рядом с «шубой». Сверху легла серая кофта, а на кофту белый конверт.
— Жанна Олеговна, это ваше. Пятьдесят шестой размер. Кофту стирала на шерстяном режиме, она не села. А в конверте квитанция, она лежала у вас в кармане.
Сватья осталась стоять с бокалом. На щеках у неё проступили красные пятна.
— Мам? — Алина подалась вперёд. — Это же твоя ночнушка. Ты что, здесь ночуешь?
— Иногда, — быстро ответил Тимофей. — Когда поздно уже, автобусы не ходят.
— Иногда! — Зинаида Павловна отложила хлеб. — Каждую ночь с пятнадцатого числа. С чемоданом, как челнок. Вашу маму, Алиночка, весь подъезд по помпонам узнаёт.
— Квартиру в Пролетарском вы сдали с пятнадцатого ноября, — сказала Надежда. — До пятнадцатого мая. Взяли сто десять тысяч вперёд. Агент сказала.
— Мама! — Алина схватилась за подушку. — Ты сдала свою квартиру?! А мне говорила, что Тиме суп варишь!
— Я и варю! — выкрикнула Жанна Олеговна и поставила бокал так, что сок выплеснулся на скатерть.
— Ничего себе, — сказала Полина и больше ничего не сказала.
Надежда повернулась к сыну.
— Тимоша. Маленькая комната.
Тимофей потёр лоб.
— Там её вещи, мам. Она сказала, что у неё в доме трубы меняют, воды нет. Неделю поживёт. Попросила тебе не говорить, ты бы…
— Я бы что?
— Ты бы вот так. С ночнушкой.
— Геннадий! — Жанна Олеговна развернулась к Гене всем корпусом. — Ну хоть вы ей скажите!
Гена отложил вилку и промокнул салфеткой лужицу сока.
— Скажу, Жанна. Ключи у хозяйки. А хозяйка вон сидит, с ночнушкой.
Жанна Олеговна схватила кофту и ушла на кухню. Дверь за ней закрылась, но не захлопнулась.
Надежда выждала минуту и пошла следом.
Сватья стояла у окна и мяла кофту в руках. Плакала она некрасиво, по-настоящему, шмыгая носом. На подоконнике лежал её телефон экраном вверх. Пока Надежда шла от двери, он дважды загорелся и погас.
— Стас? — спросила Надежда.
Жанна Олеговна кивнула и долго не могла ничего выговорить.
— Он в эти займы ещё летом залез. Сначала взял на телефон, потом второй, чтобы отдать первый, потом третий. В октябре мне начали звонить. Он, оказывается, мой номер им дал. Звонят по десять раз на дню, на работе, при покупателях. Девочки-кассирши всё слышали. Сто шестьдесят пять тысяч с процентами набежало.
— И вы…
— Шестьдесят со вклада сняла, всё, что на чёрный день лежало. А остальное где взять? С моих сорока двух? Сдала квартиру за сто десять и выплачивала частями, до копейки. Та квитанция последняя была.
Она высморкалась в бумажное полотенце.
— Стас попросил Алинке не говорить. Она беременная, ей нельзя. И мне стыдно было, Надя, понимаете? Перед вами, перед всеми. Сын-то у меня вроде взрослый мужик, двадцать три года.
— А ключи зачем были нужны?
— А куда мне? Квартиранты до мая живут. Я как пришла в пятницу и увидела, что корзина пустая, а ночнушка моя там лежала… Думаю, ну всё. Сейчас она поймёт, выставит меня и правильно сделает. Вот я и полезла первая. Кто первый кричит, того и не трогают.
Надежда отодвинула табуретку и села.
— Жанна, а если бы вы мне в ноябре просто позвонили?
— А вы бы что?
— Я бы спросила, сколько вам нужно прожить. И написала бы на бумажке.
— Вот именно, на бумажке, — сватья горько усмехнулась. — Вы всё на бумажке.
— Поэтому я вас и не выгоню, — сказала Надежда. — Пойдёмте. Там холодец тает.
За столом все сидели так, будто их вызвали к директору. Зинаида Павловна делала вид, что изучает этикетку на банке собственного лечо.
Жанна Олеговна села рядом с дочерью и взяла её за руку.
— Алин, про квартиру я тебе потом расскажу. Не сегодня.
— Стас? — спросила Алина.
Мать кивнула. Алина отвернулась к окну и крепче сжала её пальцы.
Надежда положила рядом с ночнушкой два листа.
— Это договор безвозмездного пользования. Я как собственник разрешаю жить в квартире Тимофею и Алине, а когда родится ребёнок, то и ему. Срок пять лет, потом продлим. Коммуналку платите вы, как и раньше. Ключи у меня остаются, но прихожу я только после звонка. Звоню тебе, Алин, а не Тимофею.
Алина взяла листы и стала читать, шевеля губами. Тимофей читал через её плечо.
— А мама? — спросила Алина.
— Маму вписываем отдельным пунктом. Живёт здесь до пятнадцатого мая, пока у неё квартиранты. Помогает тебе, тебе это сейчас нужнее всего. При ней воды и света уходит больше, поэтому каждый месяц две тысячи переводом Тимофею, с подписью, за что. И никакой дарственной. Квартира мамина и будет мамина.
Жанна Олеговна кивнула, не поднимая глаз.
— И последнее, — сказала Надежда. — Бельё. Я стираю только то, что Алина сама попросит. Сама Алина корзину не таскает, пока врач не разрешит. А Жанна Олеговна стирает своё сама.
— Справедливо, — сказал Гена.
— А машинка-то сломана, — напомнил Тимофей.
— Там ТЭН, — Гена махнул рукой. — Я в среду посмотрю.
Полина крутила в руках вилку.
— Мам. А про бельё я всё равно считаю, что Алину надо было спросить.
— Считай, — сказала Надежда. — Я уже вписала.
Алина взяла у Тимофея ручку и расписалась. Потом расписался Тимофей. Надежда расписалась третьей.
— И я распишусь, — Зинаида Павловна потянулась за ручкой. — Как свидетель.
— Свидетель не нужен, Зинаида Павловна.
— Всё равно распишусь. Мне приятно.
Её подписи, ровной, учительской, с завитком, хватило бы на три договора.
В среду Гена приехал после работы с новым ТЭНом за две тысячи четыреста рублей. За сорок минут поменял, прогнал машинку пустой на девяноста градусах и ещё полчаса сидел на краю ванны и слушал, как она гудит.
— Хорошо гудит, — сообщил он Надежде по телефону. — Правильно. Сватья мне борща налила. Слушай, а борщ у неё лучше твоего.
— Ген.
— Чуть-чуть лучше. Самую малость.
Десятого декабря Тимофей переслал матери скриншот: «Перевод 2 000 руб. Сообщение: коммуналка, декабрь. Ж.О.». В январе пришёл такой же. В феврале Надежде написала уже сама сватья: «Холодильник у них потёк, я вызвала мастера, вызов 1 500. Мне заплатить или вам, квартира ведь ваша?»
Надежда долго смотрела на это «квартира ведь ваша», а потом написала: «Пополам».
Полина приезжала на Восьмое марта и за столом опять завела про бельё.
— Мам, ну согласись, что у Алины были основания.
— Соглашаюсь.
— Правда?
— Правда. Поэтому теперь я спрашиваю.
— А если бы тогда спросила, она бы что сказала?
— Сказала бы, что ей неловко, и потащила бы корзину сама. С угрозой, Поль. Потому я тогда и не спросила. А теперь спрашиваю, так в договоре написано.
Полина подумала и положила себе ещё «шубы».
В середине апреля Алина родила Лёвку, три пятьсот, пятьдесят два сантиметра. На выписку Надежда наконец достала из бардачка бумажный свёрток. Алина надела пинетки сыну прямо в машине, и Гена сказал, что внук в них похож на маленького электрика в бахилах.
Через неделю позвонила Жанна Олеговна. Голос у неё был странный, будто она одновременно смеялась и злилась.
— Надя, представляете. Стас просит, чтобы я его с девушкой к себе пустила, а сама дальше у Алинки жила. Говорит: мам, тебе же там с внуком лучше.
— И что вы?
— Сказала, что квартира моя и с пятнадцатого я в ней живу. Хочет пожить, пусть сначала принесёт мне кредитную историю, чистую. А потом только по бумаге: на сколько, кто платит за свет, ключ у меня. И если ещё хоть один займ, сразу на выход.
— А он?
— Обиделся, говорит: ты, мать, прямо как Надежда Викторовна стала. — Сватья помолчала. — Я ему сказала: спасибо, сынок, за комплимент.
В начале мая Надежда позвонила Алине в среду вечером и спросила, можно ли ей заехать в субботу. Алина ответила, что можно и даже нужно.
В прихожей рядом со старой плетёной корзиной теперь стояла вторая, голубая, пластмассовая. На крышке была наклеена полоска малярного скотча, на ней фломастером: «Ж.О.».
— Мама себе ещё в декабре купила, — Алина качала Лёвку на руке. — Сказала, чтобы вы не перепутали.
На холодильнике под магнитом висел листок в клетку: «Стирка. Пн, Чт: Алина и Лёва. Сб: мама. Вс: Тима (сам!!!)». Слово «сам» было подчёркнуто три раза.
Жанна Олеговна в тапках с помпонами вышла из маленькой комнаты с охапкой своих вещей. Она уже собирала чемодан к пятнадцатому.
— Здравствуйте, Надя. Я борщ сварила, Геннадию отвезите.
— Отвезу.
Алина переложила Лёвку на другую руку и замялась.
— Надежда Викторовна, а вы в четверг сможете прийти? Это мой день стирки, а я с Лёвкой не успеваю. Там пелёнки. Их же с двух сторон гладят, да?
Зинаида Павловна, которая как раз зашла за солью, одобрительно кивнула.
— В четверг я работаю до трёх, — сказала Надежда. — К четырём приеду.
Квартиру запишу на маму, — поставил перед фактом муж