– Зоя, постелешь Ульяне в гостиной. Бельё возьми новое, не застиранное, – сказала свекровь и поставила в моей прихожей чужой чемодан.
Звонка не было: дверь она открыла своим ключом. Ключ ей когда-то дал Вадим, на всякий случай. Я вышла из кухни как сидела, в очках на лбу и с недопроверенной тетрадкой в руке.
За спиной у свекрови стояла девушка лет тридцати в белом пуховике. За девушкой мой муж Вадим втаскивал через порог второй чемодан и сумку на колёсиках.
– Кому постелю? – спросила я.
– Ульяне, – сказала свекровь. – Дочка моей Тонечки из Каменки, я тебе про Тонечку сто раз рассказывала. Приехала на курсы, общежитие не дали. Поживёт у вас.
– Римма Захаровна, а меня спросить?
– Я Вадика спросила. Вадик не против.
Вадим разглядывал колёсики сумки так, будто сам их прикручивал.
– Ты знал? – спросила я у него.
– Мама в пятницу звонила, – сказал он. – Зой, ну человеку жить негде. Две недели всего.
Пятница была позавчера. Два вечера он ужинал напротив меня и про чемоданы молчал. Он вообще больше молчал с января: с того дня, как я сказала, что летом подам на развод.
Девушка тем временем разулась, сказала «здравствуйте» куда-то в сторону вешалки и пошла на кухню, как ходят у себя дома. Свекровь двинулась за ней, я за свекровью.
На кухне гостья села на мой стул у окна. Перед ней лежали диктанты седьмого «Б», две стопки: проверенные и нет. Она сгребла обе в одну и переложила на подоконник.
– Тут же есть будут, – объяснила она, ни к кому не обращаясь.
Я взяла тетради с подоконника, вернула на стол и снова разложила на две стопки. Потом вышла в прихожую, ухватила белый чемодан за ручку и покатила мимо гостиной в дальнюю комнату, где до института жил наш сын.
– Ты куда его? – крикнула свекровь из кухни. – Я сказала, в гостиной! Там диван и телевизор.
– Гостиная у нас проходная, через неё в спальню ходят, – сказала я. – Жить Ульяна будет в комнате Егора. Курсы двухнедельные, значит, до пятнадцатого. Шестнадцатого я эти чемоданы сама выкачу к лифту.
– Ишь, распорядилась.
– В этот дом гостей пускаю я, Римма Захаровна. Не вы и не Вадик.
Свекровь вышла в коридор. Подошла ближе, чем подходят для разговора, и стала смотреть мне в лицо. Не в глаза, а именно в лицо: на веки, на губы, на пальцы, которыми я держала ручку чемодана. Так смотрят на человека, когда прикидывают, что с ним не так.
– Нервная ты стала, Зоя, – сказала она тихо. – Спишь плохо? Глаза вон какие.
– Я хорошо сплю.
– Ну-ну. Ничего, Ульяночка за тобой присмотрит. Она девочка внимательная.
Свекровь сняла с крючка пальто, пригнула сына к себе, поцеловала в макушку и ушла. Ключ у неё в кармане звякнул о мелочь.
Вадим понёс в комнату Егора второй чемодан. Про то, где кому стелить, он так ничего и не сказал.
К четвергу Ульяна знала, где у меня что лежит, лучше меня самой. В шесть сорок, когда я выходила на кухню, она уже стояла у плиты в моём фартуке и переворачивала сырники.
– Вадим Сергеевич любит со сметаной, – сообщила она.
– Я знаю, что любит Вадим Сергеевич, – сказала я.
Вадим Сергеевич сидел за столом. В семь утра, выбритый, в свежей футболке. Обычно в это время он досматривал третий сон и вставал ближе к одиннадцати.
На подоконнике, где в воскресенье побывали мои диктанты, поселилась её общая тетрадь в клетку, толстая, на девяносто шесть листов. Стоило мне войти, Ульяна подтягивала тетрадь к себе и что-то записывала, прикрыв страницу локтем.
Свекровь звонила каждый вечер и спрашивала не про сына, а про гостью.
– Не обижаешь девочку? – говорила она в трубку. – Смотри мне. Она золото: мухи не обидит, слова лишнего не скажет, целый день за учебниками.
Учебника я у золота не видела ни одного. Курсы, по словам свекрови, были по маникюру, с десяти до двух. За четыре дня Ульяна ни разу не вышла из дома раньше трёх, зато в тетрадь писала утром, днём и вечером. Я всю жизнь в школе и такого прилежания не встречала даже перед экзаменами. А чтобы так готовились к ногтям, тем более.
В четверг Вадим пришёл в спальню в двенадцатом часу. Из кухни, где они с гостьей третий вечер подряд пили чай.
– Вадим, что происходит? – спросила я.
– А что происходит? Чай пили.
– Третий вечер до ночи.
– Зой, она гостья. Мне от неё в спальне прятаться?
– Ты побрился в семь утра. Ты когда последний раз брился до обеда?
– Начинается, – сказал он.
– Ты с ней спишь?
Он сел на край кровати спиной ко мне и стал расстёгивать ремешок часов. Расстёгивал долго, как будто там было не одно отверстие, а двадцать.
– Тебе кажется, – сказал он наконец. – Мама правильно говорит, ты какая-то стала. Дёрганая. Всё тебе кажется.
– Это мама говорит. А ты сам что скажешь?
– Скажу: спи.
Он лёг и отвернулся к стене. Я потянулась выключить лампу и услышала, как в гостиной скрипнула половица: кто-то отошёл от нашей двери. Потом в комнате Егора щёлкнул выключатель.
Утром позвонила свекровь.
– В субботу зайду, в три, – сказала она. – Вадика с Ульяной отправляю в кино, билеты уже взяла. Разговор есть, Зоя. Без лишних ушей.
Свекровь пришла в субботу ровно в три. Открыла сама, прошла на кухню не разуваясь и села на мой стул.
– Садись, Зоя. Разговор взрослый, – сказала она.
Я села напротив. Телефон остался в спальне на зарядке, и потом я не раз об этом пожалела.
– Ты в январе сказала Вадику, что летом подашь на развод, – начала она. – Думала, мать не узнает?
– Сказала. Он третий год не работает и не ищет, Римма Захаровна. Я двадцать семь лет в этом браке, и последние три тяну его одна.
– Не работает, потому что давление у человека. Ладно. Хочешь разводиться – разводись. Но по-людски.
Она вынула из сумки прозрачный файл, из файла два печатных листа. Сверху стояло: «Соглашение о разделе общего имущества супругов».
– Делим так: тебе дача и машина, Вадику квартира. В четверг в одиннадцать у нотариуса, я записала. Паспорт возьмёшь и свидетельство о браке.
– Дача – это шесть соток и домик без печки. Машине девять лет.
– Тебе одной хватит. Ты учительница, проживёшь. А Вадику пятьдесят пять, ему ещё жизнь устраивать. Ему нужна женщина, которая дома, а не в тетрадках до ночи.
– Ульяна, например.
– А хоть бы и Ульяна. Молодая, здоровая, ещё родит ему.
– В эту квартиру вложена бабушкина однушка, – сказала я. – Моя, по завещанию. Два миллиона сто из трёх с половиной. Договор и выписка из банка у меня в папке. По суду мне положена не половина, а четыре пятых.
– Бумажки, – сказала свекровь. – Сегодня лежат, завтра нет. Подписывай, Зоя. Квартиру оставишь Вадику, и разойдётесь как люди. По-хорошему прошу.
Она положила поверх листов ручку. Синюю, казённую, с золотыми буквами «Диспансеру 50 лет».
Я отодвинула её ручку и достала из кармана кофты свою. Красную, другой у меня под рукой не бывает. Написала поперёк первого листа, крупно, как пишу в тетрадях «см.»: «Не согласна. Кораблёва». И поставила число.
Свекровь прочитала. Сложила листы вдвое, потом вчетверо и убрала в сумку.
– Зря, – сказала она. – Я хотела без этого. Слушай внимательно, повторять не буду. Я сорок лет отработала в диспансере, из них двадцать старшей сестрой. Славик, который там сейчас заведует, при мне ординатором пришёл. Я его учила карточки заполнять.
– К чему вы это?
– К тому, что здоровых нет, Зоя. Есть необследованные. Не спишь, плачешь по ночам, на мужа кидаешься, гостью из дома гонишь. Один звонок – и за тобой приедут санитары. Полежишь месяц, выйдешь с диагнозом. А с диагнозом твоя подпись ничего не стоит, и бумажки твои тоже. Опекуном назначат мужа, он за тебя всё и подпишет.
– Я не плачу по ночам.
– А кто это знает, кроме тебя?
Красная ручка в моих пальцах стала скользкой. Я положила её на стол, чтобы не уронить.
– Вы мне угрожаете, Римма Захаровна.
– Я тебя предупреждаю. Угрожают чужим, а ты пока своя. И про школу подумай: после стационара тебя туда полы мыть не возьмут.
Она поднялась, одёрнула жакет и уже из прихожей добавила:
– В четверг в одиннадцать. Не опаздывай.
Восьмого марта Вадим принёс тюльпаны. Два букета, одинаковых, по семь штук, в одинаковой плёнке. Один вручил мне в прихожей, второй понёс на кухню.
Я сказала «спасибо», подрезала стебли и поставила свой в вазу на холодильник. Больше я в то утро не сказала ни слова.
В полдень по видео позвонил Егор.
– Мам, с праздником! А ты чего такая? – спросил он.
Я закрыла дверь спальни и рассказала всё подряд: про гостью, про соглашение, про звонок, после которого приезжают санитары.
– Подожди, – сказал Егор. – Бабушка сказала, что сдаст тебя в психушку? Прямо этими словами?
– Словами «один звонок – и за тобой приедут».
– Мам, ну наговорила. Ты же её знаешь: сначала страшное скажет, потом пирог принесёт. Ей семьдесят шесть, мам.
– Она принесла не пирог, а соглашение. Напечатанное. И к нотариусу записала.
– Ну и не ходи к нотариусу. Слушай, а приезжай ко мне. Я серьёзно. У нас с Настей диван свободный, каникулы у тебя через две недели, до них возьмёшь за свой счёт. Поживёшь, отдышишься. А на развод подашь отсюда, тихо, через суд. Зачем тебе сидеть с ними в одной квартире?
Он был прав. Сумка собирается за двадцать минут, автобус в область идёт каждый час. Я не поехала. Не из-за метров и не из-за бабушкиных денег. Я двадцать восемь лет не выхожу из класса, когда в нём орут, и из собственного дома меня тоже никто не выведет.
– Не приеду, – сказала я. – Я на неделе иду к адвокату, а оттуда в полицию.
– Мам, только не в полицию! – Он даже привстал, и камера показала потолок. – Заявление на бабушку? Она старый человек. Её по кабинетам затаскают, а у неё давление.
– А меня куда затаскают, ты подумал?
– Никуда тебя не затаскают, это слова. Дай мне неделю. Я с ней сам поговорю, меня она послушает. До воскресенья, мам. Обещай.
– Егор.
– И потом. – Он посмотрел куда-то мимо камеры. – Она на меня завещание написала. На свою двушку. Мы с Настей на первый взнос четвёртый год копим, ты же знаешь. Если вы сцепитесь через полицию, она его порвёт. Она такая.
– То есть мне потерпеть ради двушки.
– Тебе потерпеть неделю. Это разные вещи.
Я пообещала. До воскресенья, до пятнадцатого.
Адвокату я ничего не обещала. Во вторник после шестого урока я сидела в конторе над аптекой, напротив женщины лет шестидесяти с очками на цепочке. На двери висела табличка: «Адвокат Т. И. Веденеева».
– Давайте по порядку, Зоя Андреевна, – сказала она. – Что конкретно было сказано?
Я повторила слово в слово и заодно рассказала про гостью и про свекровин ключ. Она записывала в блокнот и не перебивала.
– Запись разговора есть? – спросила она, когда я замолчала.
– Нет. Телефон был в другой комнате.
– С сегодняшнего дня он у вас в кармане. Диктофон включаете до того, как вошли. Свои разговоры записывать можно, суд такое принимает.
– Тамара Ильинична, она правда это может? Диагноз, опекун, подпись?
– Про опекуна – сказки. Диагноз доли в квартире не отнимает. Недееспособным человека признаёт только суд, после экспертизы, и это не месяц и не два. Ваша свекровь сорок лет носила карточки из кабинета в кабинет и привыкла, что карточка и есть человек.
– Тогда чего мне бояться?
– Начала, – сказала она. – До конца они не дойдут, а начать могут. Заявление от родственников, направление от своего врача, машина у подъезда. По закону вас за двое суток обязаны показать комиссии, потом бумаги идут в суд. Вас выпустят. Но запись в карте останется, а вы учитель.
– Меня не допустят к детям, – сказала я.
– Вас замучают комиссиями. А соглашение вы подпишете сами, на третий день в палате, лишь бы выйти. На это весь расчёт.
Я молчала. Внизу под окном хлопала дверь аптеки.
– Что мне делать? – спросила я.
– Три бумаги. Первая – освидетельствование. Не здесь, а в области, в клинике с лицензией. Комиссия из трёх врачей и психолог, заключение на руки в тот же день.
– Сколько это стоит?
– Шестнадцать тысяч.
– За справку, что я в своём уме?
– Есть за тысячу двести. – Она сдвинула очки на кончик носа. – В вашем диспансере. У Вячеслава Игоревича, которого ваша свекровь зовёт Славиком.
Я записала адрес клиники.
– Вторая бумага – заявление в полицию, – продолжала Тамара Ильинична. – Что вас принуждают подписать раздел квартиры и угрожают стационаром. Дело вам, скорее всего, не возбудят, сейчас это неважно. Важны номер и дата. Требуйте талон-уведомление, без него не уходите.
– А третья?
– Заявление главному врачу диспансера. Не заведующему, а главному, через приёмную, в двух экземплярах. Что за помощью вы не обращались, от неё отказываетесь, а всё, что рассказывают родственники, связано со спором о квартире. На вашем экземпляре пусть поставят входящий номер.
– Сделаю.
– И уберите из дома бабушкин договор и выписку, – сказала Тамара Ильинична. – Сегодня же. Туда, куда свекровь со своим ключом не войдёт.
– В школе у секретаря сейф.
– Годится. И последнее. Ни одного крика, Зоя Андреевна. Ни одной разбитой тарелки. Каждый ваш крик сейчас – это строчка в чужом заявлении.
Я кивнула.
– В полицию идите завтра, – сказала она.
– Я обещала сыну подождать до воскресенья.
Тамара Ильинична посмотрела на меня поверх очков. Так я сама смотрю на ученика, который третий раз подряд забыл тетрадь.
– Ваше право, – сказала она. – Только запомните: кто первый принёс бумагу, тот заявитель. Кто второй, тот оправдывается.
Папку с бабушкиными документами я в тот же вечер отнесла в школу. В четверг в одиннадцать я вела русский в восьмом «А». На перемене телефон показал три пропущенных от свекрови и одно сообщение: «Ну смотри».
После шестого урока меня позвали к директору.
– Закройте дверь, Зоя Андреевна, – сказал он. – Ко мне вчера приходила ваша свекровь.
– Зачем?
– Сказала, что вы нездоровы. Не спите, плачете, бросаетесь на мужа. Просила присмотреться к вам на уроках. И спросила, как у нас оформляют отстранение от занятий.
– Что вы ей ответили?
– Что за двадцать восемь лет вы не сорвали ни одного урока. – Он покрутил в пальцах карандаш. – Но вы и меня поймите. Она оставила телефон заведующего из диспансера. Если оттуда придёт бумага, я обязан буду направить вас на комиссию. Не я это придумал.
– При ком она это говорила?
– При секретаре. Дверь была открыта.
– Значит, завтра знает вся учительская, – сказала я.
Он не стал спорить.
– Вы можете подтвердить это письменно? – спросила я. – Что приходила, какого числа и о чём просила.
– Зоя Андреевна, мне война с вашей семьёй не нужна. У меня в мае аттестация.
– Мне она тоже не нужна. Но меня собираются увезти из дома, и ваша бумага будет одной из немногих, где стоит не моя подпись.
Директор долго смотрел на меня. Я знала, что он сейчас делает: проверяет, похожа ли я на человека, которого пора увозить.
– Объяснительную писать не буду, – сказал он. – Дам справку: такого-то числа обращалась такая-то, с такими-то вопросами. Этого хватит?
– Хватит.
– И вот ещё. Седьмой «Б» завтра пишет словарный. Вы в состоянии?
– Я в состоянии, – сказала я.
В субботу я никому ничего не сказала и в шесть сорок села на автобус в область. К Егору я не зашла.
Клиника занимала первый этаж жилого дома. Сначала меня час держала у себя психолог: просила запомнить десять слов, найти лишнюю картинку из четырёх и объяснить пословицу про чужие сани. Потом была комиссия. Три врача сидели за длинным столом, как на экзамене, а я перед ними на стуле посреди кабинета.
– Зоя Андреевна, зачем вам наше заключение? – спросила председатель, седая женщина с короткой стрижкой.
– Свекровь сорок лет проработала в диспансере. Она обещает оформить мне диагноз, если я не откажусь от квартиры.
Врачи переглянулись. Я ждала, что сейчас кто-нибудь из них скажет: вам кажется.
– Понятно, – сказала председатель и что-то пометила. – К нам с этим приходят чаще, чем вы думаете. Обычно перед сделкой или перед судом. Спите как?
– Последние две недели плохо. До этого нормально.
– Было бы странно, если бы хорошо. На учёте состояли когда-нибудь?
– Нет. Для школы комиссию прохожу с девяносто восьмого года. Ни разу не завернули.
– Голоса слышите? Бывают мысли, что за вами следят?
– За мной следят, – сказала я. – У меня в квартире две недели живёт посторонняя девушка и что-то пишет в тетрадь, когда я вхожу. Но это не мысли. Это девушка.
Мужчина слева от председателя поднял голову от бумаг и опустил обратно.
– Чего вы сейчас боитесь больше всего? – спросила председатель.
– Что мне не поверят.
Она кивнула и закрыла папку.
Через два часа мне вынесли лист с тремя подписями и круглой печатью. Я прочитала его в коридоре стоя: «На момент освидетельствования признаков психического расстройства не выявлено. В психиатрической помощи не нуждается».
Я расплатилась картой. Теперь у меня была бумага о том, что я в своём уме. В автобусе сфотографировала её и отправила Тамаре Ильиничне. Она ответила через минуту: «Хорошо. Оригинал носите с собой».
В воскресенье свекровь пришла к обеду с пирогом. Егор угадал порядок: сначала страшное, потом пирог.
За столом сидели вчетвером. Свекровь резала, Ульяна подставляла тарелки, Вадим ждал свой кусок.
– Ульяна поживёт ещё, – сказала свекровь. – Курсы продлили.
– Курсы кончились сегодня, – сказала я. – Мы договаривались до пятнадцатого.
– Это ты договаривалась. Сама с собой. Ты вообще в последнее время много сама с собой разговариваешь, Зоя. Ульяна, скажи.
– В среду на кухне, – сказала Ульяна, не поднимая глаз от тарелки. – Минут двадцать. Я из комнаты слышала.
– В среду я по телефону диктовала завучу оценки за четверть, – сказала я.
– Телефона я не видела.
– Вы были в комнате, Ульяна. Через стену телефон не видно.
– И по ночам ты ходишь, – продолжала свекровь, будто я ничего не говорила. – Вадик, ходит она ночью?
Вадим жевал. Прожевал, запил.
– Ну, встаёт, – сказал он. – Воду пьёт.
– Вот. Не спит, ходит, сама с собой говорит. И ревность эта. Вадик мне рассказал, как ты его допрашивала: «Ты с ней спишь». Про гостью, про девочку! Это, Зоя, уже не характер. Это уже клиника.
Мне хотелось перевернуть блюдо с пирогом ей на жакет. Я вспомнила про строчку в чужом заявлении, взяла лопатку и положила себе кусок.
– С капустой? – спросила я. – Удался.
Свекровь посмотрела на Ульяну.
– Видишь? – сказала она ей. – То слёзы, то аппетит. Перепады.
– Слёз не было, – сказала я.
– Тебе кажется, что не было.
После обеда Вадим пошёл провожать мать до остановки. Ульяна закрылась в ванной, и там зашумела вода.
Тетрадь осталась на подоконнике. Впервые за две недели без локтя сверху.
За свою жизнь я открыла, наверное, тысяч двести чужих тетрадей, и каждый раз имела на это право. На эту права не имела. Открыла.
Под обложкой лежал пластиковый пропуск с фотографией: «Сычёва Ульяна Олеговна. Медицинская сестра участковая». И название свекровиного диспансера, полностью.
Первая страница была исписана не ею. Этот почерк я знаю по открыткам и рецептам: у свекрови «д» всегда с петлёй вверх. Столбиком шло: «Писать каждый день. Сон. Аппетит. Слёзы. Агрессия. Разговоры с собой. Ревность – подробно, её словами. Число, время, подпись».
Дальше круглым почерком шли числа. «01.03. Гостью встретила враждебно, вещи выбросила из комнаты». «05.03, 23:10. Обвиняла мужа в связи с гостьей. Идеи ревности». «08.03. Скандал из-за цветов. Букет бросила на пол, кричала». «11.03. Говорит сама с собой, 20 минут».
Восьмого марта я сказала мужу одно слово: «спасибо». Откуда тогда взялся букет на полу?
Никакой дочкой Тонечки из Каменки она не была. Участковая медсестра из того самого диспансера. И подселили её не к моему мужу. Её подселили ко мне: смотреть и записывать.
Я сфотографировала все одиннадцать страниц вместе с пропуском. На третьей «агресия» была написана с одной «с». Рука сделала это раньше головы: красная ручка вставила вторую букву и вынесла на поля палочку.
Прятать исправление я не стала. Включила в телефоне диктофон, убрала его в карман кофты, положила тетрадь на стол раскрытой и села ждать.
Ульяна вышла из ванной с полотенцем на голове и остановилась в дверях.
– Это моё, – сказала она.
– Ваше. Про меня, – сказала я. – Садитесь, Ульяна Олеговна. Отпуск у вас до какого числа?
Она села на край табуретки.
– До сегодняшнего. С завтрашнего дня на смену. Но ночевать Римма Захаровна велела пока здесь.
– А курсы?
– Нет никаких курсов.
– Что вам про меня сказали?
– Что вы больны и сами этого не понимаете. Что семья хочет помочь, а без наблюдения врач не даст направление. Я думала, это правда.
– Вы две недели живёте со мной в одной квартире. Вы и сейчас так думаете?
Она молчала и вытирала ладонью край стола.
– Мне обещали место старшей сестры. С апреля, – сказала она.
– А с моим мужем у вас что?
– Ничего. Честное слово. Римма Захаровна велела быть с ним поласковее. Чтобы вы ревновали. Ревность тоже записывается, это симптом.
– Букет я на пол не бросала.
– Я не видела, я была в комнате. Это Вадим Сергеевич рассказал. Он по вечерам приходил и говорил, что записать.
– Мой муж диктовал вам, что про меня писать.
– Он сказал, вам так будет лучше.
Я закрыла тетрадь и подвинула к ней через стол.
– У вас на третьей странице ошибка, – сказала я. – «Агрессия» пишется с двумя «с». Я исправила.
Она схватила тетрадь, прижала к груди и выскочила в прихожую. Хлопнула входная дверь. Через неё с лестницы было слышно каждое слово:
– Римма Захаровна, она прочитала. Всё. С первой страницы.
В понедельник утром в комнате Егора не было ни чемоданов, ни сумки на колёсиках. Неделя, которую я обещала сыну, кончилась накануне.
После уроков я стояла у окошка дежурной части. За стеклом сидел старший лейтенант с кружкой.
– Что у вас? – спросил он.
– Заявление. Меня принуждают подписать соглашение о разделе квартиры и угрожают поместить в психиатрический стационар.
– Кто угрожает?
– Свекровь и муж.
– Семейное, значит. – Он отхлебнул из кружки. – Били?
– Нет.
– Убить обещали?
– Обещали признать сумасшедшей.
– Это не к нам, женщина. Это к врачам.
– Это к вам, – сказала я. – Принуждение к сделке – уголовная статья. Примите заявление и выдайте мне талон-уведомление.
Он поставил кружку.
– Адвокат научил?
– Адвокат.
Я просунула в окошко два листа заявления, справку от директора и одиннадцать распечатанных фотографий. Он полистал.
– А это что за конспект? – спросил он.
– Дневник наблюдения. Его две недели вела у меня дома медсестра из диспансера. Под видом гостьи. На первой странице ей написали, что именно про меня сочинять.
Лейтенант прочитал первую страницу. Потом вторую. Кружку он отодвинул на край стола.
– Паспорт давайте, – сказал он.
Через двадцать минут у меня был талон с синим штампом: «КУСП № 2214 от 16.03».
На крыльце зазвонил телефон. Егор.
– Мам, ты где? – спросил он. – Бабушка звонила. Говорит, ты рылась у Ульяны в вещах и собралась в полицию.
– Я из неё выхожу.
– Ты обещала!
– До воскресенья. Воскресенье было вчера.
– Я же с ней говорил! В субботу, целый час. Она сказала, никто тебя никуда не сдаёт, ты сама всё придумала. Что ты не спишь и разговариваешь сама с собой. Мам. – Он помолчал. – А ты сама-то уверена? Может, правда сходить провериться? Для себя.
Я прислонилась к перилам. Одно дело слышать это от свекрови, и совсем другое – от собственного сына.
– Я сходила, – сказала я. – В субботу, в твоём городе, в двух остановках от тебя. Комиссия из трёх врачей. Заключение пришлю.
– Ты была здесь и не зашла?
– Ты бы спросил, зачем я приехала.
– Ей семьдесят шесть, мам. Ты понимаешь, что с ней теперь будет?
– А ты понимаешь, что было бы со мной?
Он не ответил. В трубке было слышно, как у него в офисе звонит другой телефон.
– Я перезвоню, – сказал он и не перезвонил.
Из полиции я поехала в диспансер. Приёмная главного врача работала до половины пятого, я вошла в четыре десять.
– На имя главного? – Секретарь посмотрела на мои листы. – У нас по больным заведующие принимают.
– Я не больная. Мне на имя главного врача, и входящий номер на втором экземпляре, – сказала я.
Она пожала плечами, раскрыла журнал и повела пальцем по строчкам.
– Кораблёва, Кораблёва. А на Кораблёву у нас уже есть. Двенадцатое марта, заявление от родственников. Расписано Вячеславу Игоревичу.
– Кто его подписал?
– Этого я вам сказать не могу.
Двенадцатое было четвергом. В одиннадцать меня ждали у нотариуса, а после обеда, получается, уже сидели здесь. Чья под заявлением стояла подпись, свекрови или мужа?
Секретарь стукнула штампом по обоим экземплярам: «Вх. № 318. 16.03». Один вернула мне.
Тамаре Ильиничне я позвонила с остановки.
– Двенадцатое против шестнадцатого, – сказала она. – Вы вторая, Зоя Андреевна. На четыре дня.
– Из-за недели, которую я обещала сыну.
– Из-за неё. Пришли бы одиннадцатого, были бы первой. Теперь про тетрадь. Зачем вы её исправили?
– Рука сама.
– Учителя, – сказала она. – Ладно. В этом есть и польза: теперь они знают, что вы знаете, и будут торопиться. А кто торопится, тот выписывает направление, не посмотрев на человека. Соберите всё в одну папку: заключение, талон, ваш экземпляр с номером, фотографии. И держите у входной двери.
– У двери?
– Когда приедут, вам будет не до шкафов.
В среду я вернулась с родительского собрания в начале девятого. Диктофон включила ещё на лестнице.
В спальне горел верхний свет. Вадим стоял на табуретке перед раскрытым шкафом и шарил на верхней полке. На кровати лежали коробки: фотографии, гарантийные талоны, ёлочные игрушки.
– Что ищешь? – спросила я с порога.
Он дёрнулся и схватился за дверцу.
– Зой. Ты рано.
– Собрание кончилось. Что ищешь, Вадим?
– Документы. На бабушкину твою квартиру. Мама просила посмотреть.
– Посмотреть.
– Ну, копию снять.
– Их здесь нет с десятого числа.
– А где они?
– Не здесь.
Он слез с табуретки и сел на кровать между коробками.
– Зой, подпиши ты это соглашение, – сказал он. – Я тебя прошу. Мама не шутит.
– Я знаю, что не шутит. Я читала тетрадь.
– Да что тетрадь! Ты не понимаешь. Она со Славиком уже говорила. Тебя заберут, Зоя. Приедут и заберут, и я ничего не смогу сделать. А подпишешь – и всё, никто никуда не едет. Я же за тебя боюсь.
– Ты за меня боишься, – сказала я. – И поэтому диктуешь медсестре, что я бросила букет на пол.
– Это мама велела так записать.
– Вадим. Ты что-нибудь подписывал? Двенадцатого, в диспансере.
– Ничего я не подписывал.
– Точно?
– Сказал же.
Смотрел он при этом в коробку с ёлочными игрушками.
Я сняла с кровати его подушку и одеяло, отнесла в гостиную и положила на диван.
– Спать будешь здесь, – сказала я. – Тут диван и телевизор.
– Ты меня из спальни выгоняешь? Из моей?
– Из той, где ты роешься в моих документах.
Он постоял в дверях гостиной, потом сел на диван и включил телевизор.
В прихожей я повесила на крючок под своим пальто прозрачную папку на кнопке. Вадим выглянул на шорох.
– А это что? – спросил он.
– Диктанты седьмого «Б», – сказала я.
В четверг ничего не случилось. В пятницу в семь десять в дверь позвонили.
Я стояла в прихожей в одном сапоге. Вадим вышел из гостиной раньше, чем я успела обуть второй. Одетый: брюки, рубашка, ремень. В семь утра.
Он открыл не спрашивая.
На площадке стоял молодой врач в синей куртке, с папкой под мышкой. За ним двое крупных мужчин в таких же куртках. А у лифта, чуть в стороне, свекровь с сумкой на локте.
– Кораблёва Зоя Андреевна? – спросил врач.
– Я.
– Врач-психиатр Лосев. К нам поступило заявление о вашем состоянии и направление на госпитализацию. Нужно проехать с нами.
Телефон был у меня в кармане пальто. Я достала его, включила запись и положила на обувную полку экраном вверх.
– Разговор записывается, – сказала я. – Представьтесь полностью, пожалуйста. И назовите, кто подписал заявление.
– Лосев Андрей Петрович. – Он раскрыл папку. – Заявление от супруга. Кораблёв Вадим Сергеевич, двенадцатое марта.
Я повернулась к мужу. Он изучал дверную ручку.
– Что в нём написано? – спросила я у врача.
– Не спит, разговаривает сама с собой, агрессивна, угрожает близким. Приложены записи наблюдения.
– Кто осматривал меня перед тем, как выдать направление?
Лосев заглянул в лист. Перевернул его.
– Направление заведующего. Вячеслав Игоревич, от девятнадцатого.
– Я спросила, кто осматривал. Вячеслава Игоревича я не видела ни разу в жизни.
Один из санитаров переступил с ноги на ногу.
– Андрюша, не слушай! – сказала свекровь от лифта. – Они все так говорят. Я это сорок лет слушаю. Бери, там разберутся.
Я сняла папку с крючка.
– Андрей Петрович, от госпитализации я отказываюсь, – сказала я. – На учёте не состою. Вот заключение врачебной комиссии, областная клиника, четырнадцатое марта. Три подписи, номер лицензии внизу.
Он взял лист.
– Вот талон из полиции, шестнадцатое марта, – продолжала я. – Заявление о том, что свекровь и муж принуждают меня отписать квартиру и угрожают диагнозом. А это мой экземпляр заявления вашему главному врачу. Входящий триста восемнадцать, тоже шестнадцатое. Направление у вас от девятнадцатого. Его выписали через три дня после того, как диспансер получил вот эту бумагу.
Лосев читал. Заключение комиссии он прочитал дважды и посмотрел печать на свет.
– И записи наблюдения, – сказала я и положила сверху одиннадцать распечаток. – Те же, что у вас. Только у вас нет первой страницы. На ней инструкция, что про меня писать. Почерк Риммы Захаровны.
– Враньё! – сказала свекровь.
– Римма Захаровна, вы двадцать лет учили сестёр вести документацию, – сказала я, не оборачиваясь. – Вы лучше меня знаете, что бывает за направление без осмотра.
Лосев поднял глаза от бумаг.
– Зоя Андреевна, какое сегодня число? – спросил он.
– Двадцатое марта, пятница. Последний день четверти. В восемь тридцать у меня контрольный диктант в седьмом «Б», и я на него успею.
Он закрыл папку.
– Показаний для недобровольной госпитализации я не вижу, – сказал он. – Оформляю отказ. Распишитесь здесь и здесь.
Я расписалась.
– Андрюша. – Свекровь подошла вплотную, и голос у неё стал тот, каким командуют постом. – Ты понимаешь, кому отказываешь? Мне Славик лично обещал.
– Римма Захаровна, я вас уважаю, – сказал Лосев. – Но за незаконную госпитализацию дают до семи лет. Сидеть за вашу квартиру я не буду.
Он набрал номер прямо на площадке.
– Вячеслав Игоревич, Лосев. Не беру. У неё заключение областной комиссии, и полиция в курсе с шестнадцатого. Нет. Нет, не возьму. Хотите – приезжайте и смотрите сами.
Санитары уже вызывали лифт.
Лифт уехал. В прихожей остались трое: я, муж и свекровь на пороге.
– Ключ, Римма Захаровна, – сказала я.
– Что?
– Ключ от этой квартиры. Сюда, на полку.
– Вадик! – сказала свекровь.
Вадик молчал.
Она достала связку. Кольцо было тугое, поддалось не сразу. Ключ упал на обувную полку рядом с телефоном, который всё ещё писал.
– Думаешь, победила? – сказала свекровь. – Я этого так не оставлю. Егор тебе бабку не простит.
– В обед я буду в прокуратуре, – сказала я. – С этой записью и с этой папкой. Про Вячеслава Игоревича, про вас и про заявление моего мужа. Копия уйдёт в областной минздрав.
– На старуху. На семьдесят седьмом году.
– На старшую сестру, которая сорок лет знает, как это делается.
Она повернулась и пошла к лестнице, не дожидаясь лифта.
– Чемодан на антресолях, – сказала я мужу. – К вечеру тебя здесь быть не должно.
– Зой, я не знал, что они сегодня. Мама говорила, просто попугают.
– Ты подписал, Вадим.
Он снял с вешалки куртку и вышел следом за матерью. Дверь я закрыла на оба замка.
В прихожей стало тихо. Я села на банкетку, как была, в одном сапоге, и посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях спокойно, как на педсовете. Двадцать минут назад меня приехали увозить из собственного дома, а я по-прежнему сидела в своей прихожей.
Потом я обула второй сапог.
В маршрутке я отправила Егору запись. Семнадцать минут, без единого слова от себя. В восемь тридцать я раздала седьмому «Б» листочки и продиктовала первое предложение.
Егор приехал в субботу первым автобусом. Позвонил в дверь, хотя ключ у него есть.
– Я прослушал, – сказал он с порога. – Два раза.
– Заходи. Чай будешь?
– Не буду. Я за папиными вещами. Он просил бритву, документы на машину и зимнюю куртку.
Чемодан стоял в прихожей с вечера. Я собрала его сама, Вадим за ним так и не пришёл. Я выкатила чемодан к порогу.
– Там всё, – сказала я. – Бритва в боковом кармане.
– Бабушка лежит. Давление двести. Отец у неё на раскладушке.
– Ты слышал, что она говорила врачу?
– Слышал. «Бери, там разберутся». Мам, я не говорю, что она права. Она не права. Про отца вообще молчу. – Он махнул рукой. – Но ты же победила. Они уехали, ключ у тебя. Зачем дальше? Ты в прокуратуру правда ходила?
– Вчера в час дня.
– Забери заявление.
– Нет.
– Ей семьдесят шесть, мам!
– А мне пятьдесят два, и мне ещё работать с детьми. С бумагой из диспансера меня бы к ним не пустили.
– Но бумаги же нет! Не увезли же!
– Не увезли, потому что у двери висела папка. У следующей, на кого там выпишут направление не глядя, папки не будет.
Он молчал и крутил на пальце кольцо от ключей.
– Она вчера звонила нотариусу, – сказал он. – Завещание перепишет на отца. Просила передать тебе спасибо.
– Мне жаль, Егор.
– Тебе не жаль. Ты могла восьмого приехать ко мне, и ничего бы этого не было.
– Было бы. Только без меня.
Он взялся за ручку чемодана.
– Я тебя не осуждаю, – сказал он. – Я не понимаю, зачем до конца.
К лифту он покатил чемодан сам.
Прошло полгода. Прокуратура провела проверку и внесла главному врачу представление. Вячеслав Игоревич получил выговор и заведует, как заведовал. Ульяна с апреля старшая сестра.
В полиции мне отказали. В постановлении написано, что свекровь добросовестно заблуждалась и беспокоилась о здоровье невестки. Тамара Ильинична подала жалобу, ответ обещают до двадцатого октября.
В сентябре суд развёл нас с Вадимом и утвердил мировое соглашение. Квартира мне, ему дача и машина. Свекровин листок слово в слово, только имена поменялись местами. Свою пятую часть Вадим отдал без спора, когда адвокат положила перед ним расшифровку записи от восемнадцатого марта. Живёт у матери.
Римму Захаровну в диспансере теперь не пускают дальше регистратуры. Мне она не звонит.
У Егора в ноябре свадьба. Позвал обеих, бабушку и меня. Рассадку пока не прислал.
Может, и надо было уехать к нему ещё восьмого марта.
Я проверяю диктанты за кухонным столом, две стопки. На подоконнике лежит красная ручка. Больше там ничего нет.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
— Мы переоформим твою квартиру на мою мать. Она считает, что это самое правильное решение для нашей семьи, — озвучил он мамину волю.