— Ну у вас же есть заначка. Мне на резину и на базу, всё, больше ничего не прошу.
Инна отставила чашку на подоконник.
Кухня шесть метров, июль, полдвенадцатого. Родион, брат мужа, сидел на её табуретке у окна и говорил так, будто зачитывал список к субботе.
— Резина, — повторила Инна.
— Ну да. Лысая совсем, ездить страшно. И база на выходные, я уже приценился, восемнадцать за домик. Ты не переживай, шашлык за мной.
Никита стоял у мойки и вертел в руках чайную ложку. Тридцать четыре года, слесарь на пятидневке, муж один год и четыре месяца. Ложка была ему сейчас интереснее всего на свете.
— Никит, — сказала Инна. — Ты знал, зачем он придёт?
— Он сам придумал. — Никита положил ложку в раковину. Потом достал и переложил в сушилку. — Я пойду покурю.
И пошёл. Через кухню шесть метров, мимо брата, мимо жены, на балкон, где стояли банки матери.
Родион проводил его взглядом и повернулся к Инне.
— Слушай, ну вы же не бедствуете. Никитка говорил, у тёщи там лежит. На чёрный день, что ли. Так у меня как раз чёрный. У меня Оксанка беременная, между прочим.
— Оксана беременная третий год, — сказала Инна.
— Она лечится! Это ты сейчас на что намекаешь?
Инна не намекала. Инна работала бухгалтером в управляющей компании на Северо-Западе — квитанции, начисления, перерасчёты за горячую воду. Скучно и понятно.
Двушка сорок восемь метров была не «у тёщи», а у Валентины Сергеевны. Мать купила её в двухтысячном на деньги от продажи родительского дома в Аше. Одна, до отца. Собственник в выписке был один. Прописаны — четверо: мать, Инна, дочь Алиса и Никита. Никиту вписали в прошлом августе, «чтоб к поликлинике прикрепиться и в школу его пускали, если я не успеваю». Мать тогда сказала одну фразу: «Ну ладно, раз человек в семью пришёл». И подписала.
Родион разглядывал кухню, как оценщик.
— Фасады у вас, конечно. Сколько им, лет двадцать?
— Двадцать четыре.
— Вот. А у тёщи, значит, деньги лежат.
— У Валентины Сергеевны, — сказала Инна.
— Да какая разница. Семья же.
Из коридора донеслось, как открылась балконная дверь. Никита курил и в разговоре не участвовал. Статус «в сети» у него сегодня горел только в чате с братом.
Родион ушёл в час, забрав с собой полпачки печенья со стола — сухого, в полиэтиленовом пакете, из тех, что берут по акции на развес. Взял, не спросив, и сказал в дверях:
— Подумайте до вечера. Мне бы к пятнице.
Инна закрыла за ним замок на два оборота.
Щель открылась в мае, и открыла её она сама.
Двенадцатого числа у Алисы был концерт в музыкальной школе, а у Инны — сдача отчёта. Мать лежала с давлением. Инна сунула Никите допкарту к материнскому счёту — ту самую, которую Валентина Сергеевна оформила пять лет назад «на молоко и хлеб, если сама не дойду», и которая с тех пор лежала в шкатулке в прихожей.
— Забери её с концерта, — сказала Инна тогда. — Купи торт какой-нибудь. Там тысячи две.
Он забрал. Купил торт за триста восемьдесят по акции. Сдачи, естественно, не осталось — двести ушло на энергетик и жвачку, и это Инна тоже увидела в истории операций, но говорить не стала, потому что торт был, а Алиса была довольная.
Он запомнил, что у жены есть доступ к чужому лимиту.
Вторая волна пришла в четверг, и пришла не в дверь.
Инна сидела на кухне с ноутбуком, доделывала перерасчёт по дому на Молодогвардейцев. Телефон лежал рядом. Она открыла приложение банка — посмотреть, прошёл ли платёж за Алисину продлёнку. Экран висел секунд сорок: три счёта, свой, зарплатный, и материнский, к которому у неё был просмотр как у доверенного лица.
Никита в это время резал хлеб у неё за спиной.
Больше ничего не было. Никто ничего не спрашивал, никто ничего не просил. Вечером он ушёл к брату «на полчаса, там движок глянуть».
В пятницу утром на кухне было тридцать один градус, штору Инна задёрнула ещё в семь. Алиса ела творог и рассказывала, что у Кати кот научился открывать холодильник.
А в шесть двенадцать субботы у Валентины Сергеевны в спальне за стенкой пискнул телефон.
Инна об этом узнала в семь.
В семь ноль пять мать стояла в её кухне. В халате, без чулок, с телефоном в руке — и со сложенным пополам листом А4, который она уже успела где-то распечатать. Волосы заколоты гребнем со стразами, тем самым, с восьмого марта. Валентина Сергеевна тридцать лет работала кассиром-контролёром в трамвайном депо и в шесть утра просыпалась быстрее, чем большинство людей в полдень.
— Шестьдесят четыре тысячи восемьсот, — сказала мать. — За одну ночь. Инна, ты мне сейчас объяснишь, кто это сделал.
Инна взяла телефон матери. Прокрутила.
Четыре операции. Шинный центр на Копейском — двадцать восемь двести. Оплата брони, база отдыха «Сосновый бор», Каштак — восемнадцать тысяч. Сетевой магазин — четыре шестьсот, в двадцать три сорок. И ещё магазин на Автодорожной — четырнадцать тысяч, назначение не расшифровывалось, но Инна знала этот магазин: там продавали мангалы, шампуры и всё, что нужно, чтобы кормить восемь человек мясом.
Шашлык «на всех». Всех она даже не знала в лицо.
— Мам, — сказала Инна. — Сядь.
— Я стою нормально.
Никита вышел из комнаты в трусах и футболке. Увидел мать. Развернулся боком, как будто искал что-то на полке.
— Валентина Сергеевна, доброе утро.
— Иди сюда, — сказала мать.
Он подошёл. Встал у мойки — своё место, проверенное.
— Ты Родиону карту давал?
— Я? — Никита посмотрел на Инну. — Нет. Я не давал.
— А телефон?
Пауза была короткая, но её хватило.
— Он у меня в телефоне забит был. Карта. Я не удалял просто. — Он сглотнул. — Он попросил посмотреть, я дал телефон. Я не думал, что он…
— Ты ему баланс переслал, — сказала Инна.
Он замолчал.
— В четверг, — продолжила она. — Я открывала приложение. Ты стоял за мной с хлебом. Скрин в чат, ему. Показать?
Она положила свой телефон на стол. Открывать не стала.
— Инна, ну ты чего сразу…
— Что ты ему написал?
Никита смотрел в сушилку.
— «Закроем. У тёщи лежит».
Валентина Сергеевна развернула свой лист и положила на стол. Между хлебницей и вазочкой с сушками. Ровно, ладонью пригладила край.
— Читай, — сказала она.
Инна прочла вслух. Печатными буквами, четырнадцатым шрифтом, шесть строк.
Сумма: 64 800 рублей. Срок возврата: понедельник, 12:00. Форма: наличными или переводом на её счёт, плюс расписка от Родиона Игоревича с паспортными данными. При невозврате: заявление в банк о несанкционированных операциях по всем четырём платежам и блокировка обеих дополнительных карт.
Ни одного восклицательного знака.
— Мам, там ещё полиция может быть, — сказала Инна. — Если банк признает операции несанкционированными.
— Я знаю. Я в депо двадцать лет с недостачами сидела. — Валентина Сергеевна посмотрела на Никиту. — Ты слышал? В понедельник в двенадцать. Расписка. Не от тебя — от него. Он брал, он и подписывает.
— Валентина Сергеевна, он не вор. Он брат.
— Он мне никто, — сказала мать и вышла.
Не хлопнула. Просто прикрыла за собой дверь в спальню.
Никита постоял. Потом взял с сушилки ту самую ложку и стал её вытирать полотенцем. Ложка была сухая с утра.
— Ты бы хоть слово сказала, — проговорил он. — Она же с тобой говорит, ты дочь. Могла бы как-то сгладить.
— Сгладить шестьдесят пять тысяч?
— Ну не так же, как в суде.
— Она тебе не «как в суде», — сказала Инна. — Она тебе лист дала. В суде было бы иначе.
Родиону звонили в девять. По громкой — мать поставила телефон на стол и села рядом, потому что не хотела держать трубку у лица.
— Да ёлки, ну вы серьёзно?! — Голос из динамика заполнил все шесть метров. — Это семейное дело вообще! Вы чего, из-за резины родню в полицию?!
— Шестьдесят четыре тысячи восемьсот, — сказала Валентина Сергеевна.
— Да я верну! Я что, сказал, что не верну?! Мне на базу надо было бронь ставить, там за сутки места разлетаются, вы понимаете вообще?! Никит, ну скажи ей!
Никита стоял у мойки и молчал.
— Никита! Ты вообще там?!
— Он там, — сказала Инна.
— А, это ты. — В динамике хмыкнули. — Ну конечно. Ты же у нас главная по деньгам. Считаешь чужие копейки, а сама-то на всём готовом сидишь, в мамкиной квартире! Ты сама сказала — подушка есть. Мы не крали, мы взяли!
Инна посмотрела на телефон.
— Взяли, — повторила она.
— Ну а как! У своих! Своя кровь — это святое, между прочим! Или у тебя другое воспитание? У тебя ж мужа второго, я так понимаю, тоже ненадолго!
— Второго? — сказала Инна.
И положила ладонь на стол рядом с телефоном. Мать протянула руку и нажала отбой.
— Понедельник, двенадцать, — сказала она в уже мёртвый экран. Привычка.
Суббота и воскресенье прошли в тридцати двух градусах и в тишине, от которой хотелось выйти на лестницу.
Никита не уезжал никуда. Он сидел на кухне. Пил чай — в жару, горячий, потому что «так легче». Заряжал телефон от розетки у холодильника и раз в двадцать минут проверял, не написал ли брат.
В субботу к обеду позвонила Оксана, жена Родиона. Голос был не такой, как у мужа.
— Инна, здравствуйте. Я извиняюсь. — Пауза. — Я про базу не знала. Он мне сказал, что премию дали.
— Он на базе?
— Он с утра уехал. Один. Сказал, отменять уже нельзя, деньги-то уплочены.
Инна помолчала.
— У вас там комната одна?
— Одна. Восемнадцать метров. — Оксана вздохнула. — Инна, если Никита к нам собирается — вы ему скажите, что негде. Я не со зла. Просто негде.
Ещё она сказала, что резину он поставил в пятницу вечером, все четыре, и катался вечером по Комсомольскому проспекту, показывал кому-то.
Алиса в субботу сидела в комнате с планшетом и один раз вышла спросить, поедут ли они в аквапарк, как обещали в июне.
— В августе, — сказала Инна.
Дочь посмотрела на неё, потом на Никиту с чашкой, и ушла обратно. Десять лет — возраст, когда уже слышно всё через стенку и уже понятно, что вопросов лучше не задавать.
В воскресенье вечером Никита сделал попытку.
— Инн. Я вот думаю. — Он поставил чашку. — А может, она перегибает? Ну реально. Деньги вернутся. А она бумажку, расписку, банк. Это ж мать твоя, а не банк.
— Это её деньги.
— Да я не спорю! Я про форму говорю. Она меня вором сделала. — Он повысил голос впервые за два дня. — Ты понимаешь? Она на меня теперь как на вора смотрит. А я что? Я скрин переслал. Я денег не брал ни копейки. Это ты сказала — «подушка есть». Ты так подала. Как будто там лежит и никому не нужно. Ты меня и подставила, получается.
Инна закрыла ноутбук.
— В мае я тебе дала карту, чтобы ты забрал ребёнка с концерта, — сказала она. — Потому что мать лежала с давлением, а у меня был отчёт. Я сказала: там тысячи две, купи торт. Я не сказала: там сто, зови брата.
— Ну ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю. — Она встала. — Ты хочешь, чтобы виноватой была я. Тогда всё складывается: ты не вор, брат не вор, а есть женщина, которая неправильно сказала слово.
Он открыл рот и закрыл. Ничего не нашёл.
В понедельник в двенадцать ноль-ноль на счёт Валентины Сергеевны пришло сорок шесть тысяч восемьсот. Двумя переводами, от Оксаны.
Не хватало восемнадцати.
Ровно бронь.
Валентина Сергеевна в двенадцать пятнадцать вошла на кухню с телефоном, показала экран дочери и села на табуретку у окна — ту, на которой в среду сидел Родион.
— Восемнадцать, — сказала она.
— Он на базе до среды, — сказала Инна.
— Значит, до среды я сижу без восемнадцати тысяч, а он в это время шашлык ест на мои деньги. — Мать посмотрела на Никиту. — Ты дозвонился?
— Не берёт.
— А расписка?
— Он сказал, приедет — напишет.
Валентина Сергеевна помолчала. Потом достала из кармана халата ключ и положила на стол — маленький, от шкатулки в прихожей.
— Обе допки я заблокировала утром, — сказала она. — В приложении. Сама. Мне девочка в отделении показала, как.
В среду в девятнадцать сорок пришли остальные восемнадцать. От Родиона, с комментарием «долг». Расписку он написал в четверг, на клетчатом листе из тетради Алисы, при матери, стоя в прихожей и не заходя дальше коврика. Паспорт держала Инна, диктовала серию.
Уходя, он сказал:
— Вот из-за таких, как ты, семьи и разваливаются.
И ушёл. Инна закрыла на два оборота.
Через две недели заявление на развод лежало в мировом суде на Кирова.
Никита не уехал.
— Мне идти некуда, — сказал он, когда узнал. — Я тут прописан, между прочим. Законно. Ты со своей матерью по-человечески поговори, а не бумажками.
И это было хуже чемодана.
Инна знала, как это работает: право пользования у бывшего члена семьи собственника снимается через суд, отдельным иском, и иск подаёт мать, а не она. Три месяца, а если он будет тянуть — восемь. До осени точно. До октября, до ноября — он будет садиться на ту же табуретку, ставить тот же чайник и пить свой чай в жару, через стенку от них.
Со своей кружкой в сушилке.
Родиона в июле выгнали с базы раньше срока — Оксана рассказала, когда занесла Алисе пакет с абрикосами. Не выгнали даже, а он сам уехал: домик оплачен был на двое суток, а компания рассчитывала на трое, и когда выяснилось, что доплачивать надо самому, все как-то вспомнили про дела. Резину, впрочем, он оставил себе. Оксана в августе уехала к своей матери в Копейск. Не насовсем, сказала — «пока подумаю».
Никита теперь работает в две смены и раз в неделю оставляет на столе три тысячи «в общее». Инна берёт. Записывает в блокнот, дату и сумму. Он спросил один раз, зачем она пишет. Она сказала: чтобы потом не считать по памяти.
Валентина Сергеевна с зятем не разговаривает вообще. Здоровается, если он поздоровается первым, и всё. Дочери она за весь месяц сказала про это одну фразу, в коридоре, между стиральной машиной и вешалкой:
— Ещё месяц — и они бы кредит на мою пенсию повесили.
Инна кивнула. И потом, уже вечером, стоя над раковиной, сказала сама, вслух, хотя никто не спрашивал:
— Я про подушку сказала, чтоб он не боялся. Чтоб думал, что мы не нищие.
Мать домывала кружки и не ответила. Телефон при этом лежал у неё в кармане халата. Аквапарк Алисе перенесли на двадцатое августа, билеты Инна взяла на двоих.
Инна открыла блокнот, вписала дату и три тысячи, закрыла его и убрала в сумку с рабочими бумагами.
— Ты сама выбрала себе мужчину, который так поступил с тобой… (гл.3)