Егор вошёл в кухню, когда Лиза закрывала конверт-открытку с золотым тиснением. За окном моросил ноябрьский дождь, барабанил по карнизу, и от этого звука становилось уютнее — как будто весь мир остался снаружи, а здесь, под жёлтым абажуром, было тепло и безопасно.
— Ты подарок матери уже приготовила? — спросил он, наливая себе чай.
Лиза кивнула, не поднимая глаз от конверта:
— Да. Я спросила у неё, чего бы она хотела. Мама сказала, что не надо ничего покупать, лучше просто положить в конверт пять тысяч. Я так и сделала — купила конверт-открытку, положила деньги и добавила ещё сертификат на тысячу в магазин косметики. Пусть сама выберет, что ей понравится.
Егор прислонился к дверному косяку, держа кружку обеими руками. Он смотрел на жену — на то, как она аккуратно разглаживает уголки конверта, проверяя, ровно ли легла бумага. Лиза всегда была очень аккуратна.
— То есть тёща нам в этом месяце обошлась в двадцать одну тысячу, — усмехнулся он.
Лиза подняла на него глаза:
— Почему в двадцать одну?
— Пять тысяч в конверт, тысяча — сертификат. И пятнадцать, которые ты ей переводишь каждый месяц. Или ты думала, я не знаю?
Лиза замерла. На секунду в кухне стало слышно только дождь.
— Ты знал?
— Догадывался. У тебя зарплата на карту приходит, а наличные ты снимаешь в одном и том же банкомате. Я не следил специально, просто заметил. — Он поставил кружку на стол. — Скажи, а твоя сестра тоже каждый месяц переводит родителям по пятнадцать тысяч?
— Я не спрашивала. — Лиза отвернулась, начала убирать со стола. — Наверное, переводит. Может, не пятнадцать, а десять. Или ещё как-нибудь помогает. Ты же знаешь, что у них с Гришей всегда проблемы с деньгами. Катя вчера мне сказала, что он снова уволился — ему график поменяли, слишком много ночных смен поставили.
— Понятно. — Егор сел на табурет, откинулся назад. — А ты не думаешь, что у Кати и Гриши так часто возникают проблемы с деньгами, потому что Гриша — обыкновенный лентяй? Он в этом году уже второй раз увольняется, и в прошлом тоже несколько раз работу менял.
— Давай не будем считать чужие деньги. — Лиза резко закрыла ящик, куда складывала столовые приборы. — Ни Катя, ни Гриша у нас в долг не берут.
— В этом ты права.
День рождения Анны Васильевны прошёл скромно. Пришли только дочери с мужьями и детьми — Катя с Гришей и пятилетним Васей, Лиза с Егором и десятилетней Верочкой. Анна Васильевна встретила их в нарядном платье, и в этом платье чувствовалась какая-то особая торжественность, будто она достала его не из шкафа, а из другого времени.
На стол именинница подала два салата — оливье и «мимозу», тушёную картошку с мясом, а к чаю — торт, который испекла сама. Бисквит получился немного суховатым, но крем был таким воздушным, что Вера попросила добавки, а Вася измазал щёки шоколадной глазурью и хохотал, когда Катя пыталась вытереть его салфеткой.
Пока женщины убирали со стола посуду, Гриша пересел в кресло и листал новости в телефоне. Он сидел, вытянув ноги, в позе человека, который чувствует себя совершенно непринуждённо. Егор с тестем — Иваном Николаевичем — вышли на балкон.
На улице похолодало. Дождь сменился мокрым снегом, он лениво падал на почерневшие ветки тополя под окнами.
— Егор, давно хотел тебе сказать, — начал Иван Николаевич, зaкypивая. — Вы с Лизой не обижайтесь, что мы Катерине и Григорию помогаем, а вам нет. У вас всё стабильно, а у них — то густо, то пусто. Пусто чаще. Поэтому мы с матерью и переводим им каждый месяц по пятнадцать тысяч. Катька больше просила, но после того, как я с работы ушёл, больше мы не можем. У нас ведь теперь только наши пенсии, а моей зарплаты нет.
Егор смотрел на снежинки, тающие на перилах балкона.
— А когда работали, сколько переводили?
— Тогда — по двадцать пять. — Иван Николаевич выпустил дым, и тот растворился в холодном воздухе. — Я к чему этот разговор завёл: ты не думай — по завещанию всё, что после нас останется, будет честно поделено пополам. Лизе и Кате.
— Да я вообще на эту тему не думаю, Иван Николаевич. Живите долго.
Тесть хмыкнул, похлопал Егора по плечу, и они вернулись в комнату, где Вера с Васей уже делили последний кусок торта под смех Анны Васильевны.
Вечером, когда Вера уснула, Егор пересказал этот разговор жене. Они сидели на кухне. За окном было темно, и в чёрном стекле отражались их лица.
— Как давно ты переводишь матери эти деньги? — спросил Егор.
Лиза долго молчала. Потом сказала, глядя в стол:
— Ну, вот как папа ушёл с работы, так и перевожу. Получается ровно два с половиной года. Мама тогда просила по двадцать тысяч, но я сказала, что пятнадцать — это максимум. И ещё она попросила папе про эти переводы не рассказывать, потому что он будет чувствовать себя неудобно, а то и вообще не согласится с нас деньги брать.
Егор откинулся на спинку стула и тихо засмеялся. Смех был невесёлый.
— Твоя мама — великий психолог. Как она всё здорово обставила: брала у тебя и отдавала Катерине, которой наверняка тоже велела молчать. А Ивану Николаевичу сказала, что помогает младшей дочери из их пенсий. Умножь пятнадцать тысяч на тридцать месяцев. Четыреста пятьдесят. На ремонт в ванной, конечно, маловато, но в отпуск мы вполне могли бы в этом году съездить. Или всё это время спокойно оплачивали бы Верочке художественную школу. Помнишь, как ты три месяца назад предлагала дочери самой выбрать, что для неё важнее — рисование или репетитор по английскому? Вера выбрала английский — десятилетний ребёнок понял, что на то и другое у родителей денег не хватит. А теперь выяснилось, что за наш счёт Гриша «искал себя». Что будешь делать?
Лиза подняла голову. В её глазах блестели слёзы, но голос был твёрдым:
— Поговорю с мамой и скажу, что больше переводить не стану. Хочет помогать Кате — пусть делает это за свой счёт.
Егор кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, но передумал.
Она действительно поехала к родителям на следующий день. Иван Николаевич был в гараже у приятеля, и они с матерью остались вдвоём.
Анна Васильевна отпираться не стала. Она сидела в кресле, сложив руки на коленях, и говорила спокойно, почти ласково:
— Лиза, у вас с Егором всё хорошо, а у Кати не пойми что. У вас своя квартира, а они с пятилетним Васей по съёмным квартирам кочуют. Вы оба работаете, а Гриша с места на место скачет. Вот мы им и помогали. А когда отец перестал работать, я уже не могла из наших пенсий по двадцать пять тысяч каждый месяц выделять. Вот и попросила тебя.
— Мама, а ты не подумала, что мы с Егором ипотеку платим? Что у нас тоже есть ребёнок? Я у своей дочери забирала, думала, что вам с папой помогаю.
— Больше не станешь переводить? — спросила мать.
— Не стану.
Анна Васильевна опустила глаза. Потом она снова подняла взгляд и сказала:
— Отцу только не рассказывай. Если он узнает, он мне такой скандал устроит…
— Специально говорить не буду, но, если само как-нибудь вылезет, отрицать не стану, — сказала Лиза.
Она вышла из подъезда, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Лиза шла по улице и думала о том, что впервые за два с половиной года ей не нужно считать, сколько денег уйдёт со счёта в начале следующего месяца. Это было странное чувство — как будто она несла что-то тяжёлое, а потом бросила и теперь не знала, куда девать руки.
С нового учебного года Вера начала ходить в художественную школу. Лиза записала её еще в августе, когда стало понятно, что деньги, которые раньше уходили на переводы матери, теперь остаются в семье.
В первый день занятий Вера вышла из класса с перепачканными гуашью руками и сияющими глазами. Она держала рисунок — кривоватую вазу с яблоками, но яблоки были яркими, как настоящие.
— Мама, смотри! Мне сказали, у меня есть чувство цвета!
Лиза обняла дочь. Егор стоял рядом, держал папку с альбомами, и смотрел на них обеих. Он не стал напоминать жене про деньги, про тёщу, про Гришу. Просто подумал, что хорошо, что тесть тогда сам начал тот разговор.
Дома Вера повесила рисунок на стену, рядом с расписанием английского. И долго стояла перед ним, склонив голову набок и улыбалась.
Я присылала маме деньги каждый месяц. А потом узнала, что она и не в курсе — карту утащил брат