– Продлевать не будем, – сказала я хозяйке. – Пятнадцатого декабря они съедут. Ключи я вам сама занесу, оба комплекта.
Ольга Викторовна стояла с чайником в руке и на плиту его так и не поставила.
– Валентина Петровна, погодите. Вы же мне в июне сами говорили: невестка на сносях, потому и второй этаж искали. Куда вы её зимой?
– Про это я вам сейчас ничего сказать не могу, – ответила я. – По пятнадцатое у вас всё оплачено, пятнадцатого они и съедут.
На улице было минус шестнадцать. Я шла к остановке и понимала, как это выглядит со стороны. Свекровь выставляет беременную невестку из съёмной квартиры за две недели до Нового года.
Со стороны это ровно так и выглядело.
Полгода я платила за ту однушку на Речной. Каждое пятнадцатое число, переводом, копейка в копейку.
А началось всё в марте, за воскресным обедом.
Девятого числа они приехали к двум. Игорь разулся и сразу прошёл на кухню, он у меня с детства так, с порога к столу. Кристина сапоги ставила долго, носами к двери, и куртку повесила сама.
– Мам, борщ остался? – спросил Игорь.
– Целая кастрюля. Руки помой.
Николай сидел у окна и чистил мандарин. Очистил, положил на блюдце и не тронул.
Я поставила перед ним тарелку, отрезала хлеба.
– Мам, у нас разговор, – сказал Игорь.
– Ешь сначала.
– Я и ем.
Он ел, только ложку держал как чужую и поглядывал на жену.
– Нам с Дачной съезжать надо, – сказал он наконец. – Хозяин с апреля цену поднимает. А у меня зимой заказов не было совсем, я февраль дома просидел.
Игорь у меня по натяжным потолкам: летом заработок есть, а с ноября по март пусто. Я это знала не хуже него.
– И куда думаете? – спросила я.
– Мы вот что подумали. – Он положил ложку. – Пустите нас к себе. До осени. Я к маю встану на ноги, и мы съедем.
Кристина сложила руки на коленях, как школьница.
– Мы бы в маленькую комнату, – сказала она. – Мы тихие. Я и готовить могу.
В маленькой комнате у нас спит Николай. Не потому, что поссорились, а потому, что храпит он так, что на кухне посуда отзывается. Но комната там есть. Десять метров, диван, шкаф с постельным. И они это знали.
– В маленькой отец спит, – сказала я.
– Так папа же может с тобой, – сказал Игорь. – Вы вообще-то муж и жена.
Николай отвернулся к окну.
– Игорь, – сказала я, – квартира сорок два метра. Кухня шесть. Вчетвером мы тут будем не жить, а тереться боками. Через месяц вы меня возненавидите, через два я вас.
– Ну мам.
– Не «ну мам». Я говорю, как есть.
Кристина заплакала. Не в голос, а тихо, глядя в клеёнку, и слёзы падали прямо в борщ.
– Мы же не чужие, – сказала она. – У вас комната стоит, а мы по чужим углам.
– Комната не стоит, – ответила я. – В ней человек спит.
– Валь, – подал голос Николай. – Ну до лета-то.
– Коль, не начинай.
Он и не начал.
Я сказала им ещё одну вещь, которую мне потом припоминали чаще всего.
– Зайти легко, – сказала я. – Выйти потом никто не спешит. Я знаю, как это бывает. Сначала до осени, потом до Нового года, потом до внуков, а потом уже не выгонишь и не спросишь. Мы с отцом начинали в общежитии, восемь метров, с Настькой на руках, и никого не просили.
– Времена другие, – сказал Игорь.
– Люди те же.
Я вытерла руки о полотенце, достала из серванта записную книжку и переписала номер на бумажку.
– Это Петрович с овощебазы, – сказала я и положила бумажку сыну под тарелку. – Ему на разгрузку люди нужны круглый год. Скажешь, что мой сын. Работа не сахар, зато платят каждую пятницу.
Игорь на бумажку даже не посмотрел.
– Понял, – сказал он. – Спасибо, мам. Очень помогла.
Он встал, не доев, и пошёл в прихожую. Кристина за ним, вытирая щёки ладонью.
Я вынесла им в подъезд пакет: банка тушёнки, полсетки картошки, сахар.
А Кристина остановилась на площадке и обернулась.
– Валентина Петровна, – сказала она. – А если бы у нас ребёнок был, вы бы тоже так?
– Не знаю, – ответила я. – Ребёнка у вас нет.
Дверь я закрыла и пошла домывать посуду.
Игорь не звонил три месяца. Ни на Пасху, ни в мой день рождения. А Настя в конце апреля сказала, что по родне уже гуляет: мать сыну угла пожалела, живут молодые на чемоданах.
Восьмого июня Игорь позвонил в десять утра и сказал, что они заедут. Голос был не такой, как в марте. Мягче.
Приехали в час. Стояла жара, у нас на пятом этаже к полудню как в бане, а Кристина была в широкой серой кофте.
– Мам, ты сядь, – сказал Игорь.
Кристина достала из сумки бумажку, гладкую и скользкую, и положила её на клеёнку картинкой вверх.
– Двенадцать недель, – сказала она.
Я взяла эту бумажку в руки. Серые разводы, белое пятно посередине, буквы мелкие. Очки мои лежали в комнате, на швейной машинке, и я за ними не пошла: мне и в голову не пришло читать, что написано сверху. Я смотрела на пятно.
– Значит, к Новому году, – сказала я.
– Двадцатого декабря, – сказал Игорь.
Николай встал, налил воды в чайник и остался стоять к нам спиной.
– Ну вот, – сказал он в окно. – Дожили.
И тут они попросились ко мне второй раз.
– Мам, – сказал Игорь. – Мы с Дачной три месяца по новой цене тянули, больше не вытягиваем. Может, всё-таки к вам? Хоть до родов.
Я положила снимок на стол.
– Нет, – сказала я.
– Мам!
– Нет – это нет. К себе не пущу. – Я сама слышала, как у меня голос сел. – Но и без крыши не оставлю. Беременную на улицу не выставляют, у нас так не делают. Снимем вам сами.
Кристина подняла голову.
– Правда?
– Правда.
Квартиру ещё не нашли, а условия уже были.
– Только не пятый этаж, – сказала Кристина. – Мне врач сказал, по лестницам нельзя.
– На Дачной второй, – напомнила я.
– Там от остановки далеко идти. И балкона нет, а мне воздух нужен.
Игорь кивал.
Квартиру нашла Тоня из третьего подъезда. Её знакомая, Ольга Викторовна, сдавала однушку на Речной: второй этаж, балкон, до остановки триста шагов. Мебель хозяйская. Дороже Дачной, прилично дороже.
Бумаги подписывали у Ольги Викторовны на кухне: она да я, а Игорь с Кристиной сидели рядом, как гости. И вот тут я упёрлась.
– Договор на меня, – сказала я. – Деньги хозяйке перевожу я сама, каждое пятнадцатое. И вторые ключи я забираю себе.
– Мам, ну что мы, дети? – сказал Игорь.
– Дети не дети, а бумага моя. Так спокойнее всем.
Кристина посмотрела на мужа, Игорь пожал плечами. Я расписалась и взяла у хозяйки оба комплекта ключей. Один отдала сыну, второй положила дома в шкатулку с нитками и пуговицами, на верхнюю полку в шкафу.
Считать нам с Николаем пришлось всерьёз, и считали мы не в тетрадке, а глазами по квартире. В мае к нам приходил мастер мерить окна, мы собирали на них с позапрошлого года: рамы деревянные, зимой из-под них тянет так, что штора шевелится. Я позвонила и отменила заказ. Осенью я эти рамы, как в молодости, заклеила бумажными полосками на мыле, и Николай посмотрел, но ничего не сказал.
Билеты к сестре в Тулу я не выкупила, сказала, что спина. Николай собирался ставить мост, у него слева жевать нечем с зимы. Отложил. Сказал, что суп есть суп.
Снимок я прижала магнитом к холодильнику. Каждое утро наливала чай и смотрела на серое пятно.
В июле Игорь сказал, что Кристина ушла из кофейни: нельзя ей на ногах по восемь часов. И с того же месяца стал присылать фотографии: раз в месяц, всегда одну. Кристина у окна, боком, в той самой кофте.
Двенадцатого октября я собрала судки: суп, котлеты, банку компота. Позвонила утром, Игорь сказал: «Мам, не надо, у нас всё есть». Я всё равно поехала.
Дверь открыл он сам, в трениках, и в проём не подвинулся.
– О, мам. Ты чего не предупредила?
– Предупредила. Ты сказал, что не надо.
– Ну да. – Он взял сумку и поставил её у порога, за свою спину. – Ты извини, она спит. Давление скачет, врач сказал лежать.
Я стояла на коврике. Из комнаты пахло чем-то химическим, сладковатым, как в парикмахерской у Насти. В прихожей у стены стояли чужие сапоги: замшевые, короткие, каблук рюмочкой. Не Кристинины: у неё нога больше.
– А это чьё? – спросила я.
– Соседка заходила. Снизу. За солью.
Соседка за солью в сапогах на каблуке. Я это пропустила мимо ушей: смотрела я на дверь комнаты, за которой спала моя невестка.
– Игорь, я к ней на минуту.
– Мам, не надо. Она только уснула.
– Ладно, – сказала я и застегнула куртку.
Он придержал дверь.
– Ты вот что. Нам коляска нужна. И кроватка. Уже пора, потом не набегаешься.
– Пора, – согласилась я.
Коляску мы купили через неделю, в детском магазине на Ленина, самую простую, серую с белым. Кроватку взяли там же. Игорь всё забрал у нас из прихожей и увёз на такси.
А в конце октября приехала старшая дочь Настя с Дашкой. Дашка ушла к мультикам, а Настя села напротив и постучала ногтем по клеёнке.
– Мам. Сколько ты им ещё платить будешь?
– Пока не родит.
Настя долго молчала и крутила чашку.
– Мне ты на коляску не давала, – сказала она наконец. – Я Дашку донашивала в старом пуховике и ничего, не умерла. А тут квартира, коляска, кроватка. И это при том, что твой сын здоровый мужик и руки у него на месте.
– У него зимой заказов нет.
– Мам, ты его жалеешь, а он тебя нет.
А потом она добавила такое, от чего я села ровнее.
– И ты хоть знаешь, что папа с июля по ночам на стоянке сидит? За баней, где машины платные. В ночь через двое. Я от свекрови ехала в двенадцатом часу, гляжу – он в будке под лампой. Я думала, ты в курсе.
В ту ночь у Николая как раз была смена. Вернулся он утром, в начале девятого, и я ждала его в прихожей, пока он снимет ботинки.
– Коль. Ты где ночами?
Он выпрямился не сразу.
– На стоянке, – сказал. – Сторожем. С июля.
– А я думала, ты в гараже с Витькой сидишь.
– Ты и должна была так думать. Ухожу я в восемь, ты в десять ложишься, спим мы по разным комнатам. К завтраку я дома.
– Почему не сказал?
– А что сказать? – Он повесил куртку. – Что мне шестьдесят шесть и я ночами в будке сижу, чтоб твой сын спал в квартире с балконом? Ты бы всё равно платить не перестала. Я тебя знаю.
Он пошёл мыть руки, а я осталась стоять.
Шестого декабря, в субботу, у Насти в парикмахерской гуляли тридцатилетие сменщицы – кафе «Причал» с музыкой и танцполом. Она позвонила мне в одиннадцатом часу, а через сорок минут приехала на такси, не переодевшись.
– Мам, надень очки, – сказала она с порога и протянула телефон.
Видео было секунд десять. Темно, огни. Кристина в чёрном коротком платье танцует, руки над головой, в руке бокал. Рядом Игорь, в рубашке, держит её за талию.
Живота не было.
Не «маленький», не «под платьем не видно». Его не было вообще.
– По вашим срокам ей рожать через две недели, – сказала Настя. – Мам. Через две недели.
Я посмотрела ещё раз.
– Может, платье такое, – сказала я.
– Мам, я мимо неё в туалет прошла. В метре. Я тебе говорю: нет там ничего.
Настя уехала во втором часу. Николай уже спал, ему в ту ночь было не на смену. Я сходила в комнату за очками, вернулась и сняла с холодильника снимок.
Он за полгода выцвел, бумага такая, от света бледнеет. Но верхнюю строчку прочитать было можно.
Там стояла фамилия. «Носова Е. А.» И дата. Двадцать первое ноября позапрошлого года.
Я держала эту бумажку двумя руками, как справку.
Потом открыла фотографии, которые Игорь присылал каждый месяц. Их было пять. Я их и раньше пересматривала, только смотрела на живот, а надо было смотреть по краям.
Одна и та же кофта. Одно и то же окно. И на подоконнике, во всех пяти, один и тот же стакан с одной и той же чайной ложкой.
Утром я налила себе чаю и сказала мужу:
– В понедельник поеду на Речную.
– Позвони сначала, – сказал Николай.
– Не буду.
Ключ от той квартиры лежал у меня в шкатулке с июня.
Восьмого декабря я вышла в половине девятого. Два автобуса, пересадка у рынка, потом двор с тополями. Код подъезда я знала, при мне же набирали.
Второй этаж. Я постучала, никто не ответил. Тогда я открыла своим ключом.
Кристина стояла у чайника, спиной к двери. В футболке и трусах, босиком. Волосы собраны на макушке.
Она обернулась. Живот был плоский. Совершенно плоский, у худой женщины двадцати четырёх лет.
Кристина сдёрнула с крючка полотенце и прижала его к животу. Вот это я и запомнила лучше всего: не плечи прикрыла и не грудь, а живот.
– Валентина Петровна, – сказала она.
Из ванной вышел Игорь с зубной щёткой в руке. Увидел меня и остановился в дверях.
– Мам.
Я прошла в комнату.
У окна стоял низкий стол, застеленный клеёнкой, с лампой на кронштейне. На нём лежала машинка с проводом и насадками, стояла банка с кисточками и пилки в коробке. Рядом на полке в три ряда – лаки, штук пятьдесят, и стул для клиента. Кроватка так и стояла у батареи в упаковке, коляска – в углу, накрытая простынёй.
Я вернулась на кухню и положила на стол снимок, картинкой вверх.
– Носова Е. А., – прочитала я вслух. – Двадцать первое ноября позапрошлого года. Кто это?
– Подруга моя, – сказала она в пол. – Ленка.
– Сядьте оба.
Они сели. Я осталась стоять.
– Когда придумали?
– В марте, – сказал Игорь. Он не поднимал глаз. – После того воскресенья.
– Чья мысль?
Он молчал долго.
– Какая разница, – сказал он.
– Большая. Чья?
– Её, – сказал Игорь. – Но я согласился. Я не отказывался.
– Что дальше собирались делать? Двадцатого декабря я должна была вас с роддома встречать.
– Мы думали до осени, – сказал он. – А осенью сказать, что не сохранилась.
Я подошла к окну и постояла спиной.
– Кристина, – сказала я, не оборачиваясь. – Ты полгода на моей квартире работала. Клиенток принимала.
– Это не работа, – сказала она. – Это на дому, по знакомым.
– Сапоги в октябре чьи были?
Она не ответила.
– Игорь. Куда деньги шли?
И тут он поднял голову, и я увидела, что ему даже как будто легче.
– Мам, мы студию взяли, – сказал он. – В ноябре. На Луговой, дом сдали. Половину первого взноса дала Галина Сергеевна, вторую половину мы за лето и осень собрали. У нас с Кристиной обе зарплаты целые оставались, за жильё-то не мы платили.
На подоконнике лежали ключи на кольце, с картонной биркой, и на бирке синим маркером – четырнадцать. Номер их квартиры.
– Покажи бумаги, – сказала я.
Он принёс папку: договор, график платежей, площадь двадцать один метр. Всё на Кристину, а созаёмщиком её мать – у Галины Сергеевны работа с бумагой и справка, ей и одобрили.
– А почему не переехали?
– Так бетон там, – сказал Игорь. – Ни пола, ни стен. Мы хотели до весны здесь дожить, ремонт сделать, а потом уж сказать вам, что съезжаем.
– До весны, – повторила я.
– Мам, ну а что нам было делать? – Он развёл руками, и щётка так и осталась у него в руке. – Мы к тебе пришли по-человечески, попросили угол на полгода. Ты дверь закрыла. При пустой комнате.
– Комната не пустая.
– Ну да, – сказал он.
Кристина заговорила быстро, срываясь на крик, всё так же держа полотенце у живота:
– А вы вспомните, что я вам тогда на лестнице сказала! Я вас спросила: а если бы ребёнок был? И вы что ответили? Вы ответили: ребёнка у вас нет. Вот мы и поняли, за что вы платить будете, а за что нет!
Я это помнила слово в слово все девять месяцев.
– Правильно поняли, – сказала я. – А теперь я вам скажу то, что мне самой в горле стоит. Я не сыну платила. Я за живот платила. Попросили как люди – я отказала. Соврали – я в тот же день нашла и квартиру, и деньги. Вы это раньше меня поняли.
Потом я достала телефон.
– Ольга Викторовна? Валентина Петровна. Продлевать не будем, пятнадцатого они съедут. Я к вам сегодня зайду.
Игорь встал.
– Мам, ты чего? Куда мы пятнадцатого?
– На Луговую, четырнадцать. У тебя ключи на подоконнике.
– Там бетон!
– Значит, поживёте на бетоне. Матрас на пол – и живите. Мы начинали не лучше.
Я набрала второй номер. Галину Сергеевну я видела три раза в жизни, но телефон записан со свадьбы.
Кристина поняла и рванулась через стол.
– Не смейте!
Я включила громкую связь и положила телефон на клеёнку: пусть оба слышат каждое слово, и моё, и её.
– Галина Сергеевна, здравствуйте. Это Валентина, Игоря мать. Беременности у вашей дочери нет и не было ни одного дня. Мы с мужем полгода платили за эту квартиру под снимок чужой женщины. Про студию я уже знаю.
– Вы что такое говорите, – сказала она.
– То, что вижу. Она передо мной стоит, спросите сами.
Я нажала отбой.
– Теперь так, – сказала я. – Коляску я забираю сегодня, сейчас позвоню Настиному мужу, и после двух он за ней приедет. Кроватку вези сам, она даже не собрана. И всё, что мы за полгода отдали, ты вернёшь. Не сразу, я понимаю. Но вернёшь.
– Мам, у нас ипотека.
– У вас ипотека, а у отца зубов половины нет, и он с июля ночами в будке сидит. Я про это узнала в октябре, от дочери.
Игорь сел обратно на табуретку.
– И ещё, – сказала я, уже в дверях. – Про внуков ты мне больше не говори. Ни сейчас, ни через год. Внучка у меня есть. Одна. Дашка.
– Мам, – сказал он.
Я закрыла дверь и спустилась по лестнице.
К Ольге Викторовне я поднялась в начале двенадцатого – она живёт через дорогу, в доме с аптекой. Что я ей сказала, вы уже знаете.
Автобуса не было минут двадцать. Я стояла одна на остановке, у меня замёрзли пальцы в перчатках. И вдруг я почувствовала, что мне легко: не радостно, а именно легко, будто я всё лето несла на пятый этаж ведро с водой и наконец поставила его на площадку. Я даже удивилась.
Галина Сергеевна позвонила вечером того же дня.
– Вы девочку опозорили, – сказала она. – Мать называется. У неё теперь вся родня знает.
– Понимаю, – сказала я. – Пусть знает.
– Они у меня жить будут, до ремонта.
– Вот и хорошо. У вас трёшка.
Она бросила трубку.
Через день позвонила сестра из Тулы, ей уже донесли.
– Валь, ну зимой-то зачем? Дотянула бы до весны, они бы сами съехали.
– Не съехали бы.
– Ну соврали и соврали, – сказала она. – Молодые же.
Эту фразу я за декабрь слышала раз пять.
Николай молчал два дня. А на третий, за ужином, отодвинул тарелку.
– Валь. Может, до марта им оставить? Холодно ведь.
– Коль, ты серьёзно?
– Я серьёзно. – Он смотрел в стол. – Я на них зла не держу, знаешь почему? Потому что мы им в марте показали: у нас просто так не выпросишь, у нас надо заслужить. Вот они и заслужили, как умели. Дурни, конечно.
– Ты меня винишь.
– Я нас виню, – сказал он. – Обоих.
А на стоянку он ходить не перестал, хотя я ему сказала, что платить теперь не за что.
Пятнадцатого декабря они съехали. Мы с Ольгой Викторовной вдвоём приняли квартиру: всё чисто, обои целые. Только на подоконнике остался круг от лампы, а за батареей я нашла закатившийся розовый флакончик. Свой комплект Игорь оставил на столе в кухне; оба я отдала хозяйке в руки.
Двадцать седьмого декабря Игорь приехал один. Без звонка, вечером, стоял на площадке в незастёгнутой куртке.
– Мам, пусти на пять минут.
Я пустила. Он не разулся, сел на край табуретки и вынул из кармана конверт.
– Вот. Это первое.
Я положила его на тумбочку, не открывая. Потом посмотрела: там было меньше, чем за один месяц аренды.
– Как живёте? – спросила я.
– В комнате у Галины Сергеевны. Она с нами не разговаривает почти. – Он потёр колено. – Я в бригаду вернулся, в январе будет работа.
Он помолчал, потом сказал то, за чем, наверное, и приехал.
– Мам. Кристина хотела, чтобы я тебе позвонил и сказал, что теперь по правде. Что она правда ждёт. Чтоб ты помогла хотя бы с ремонтом.
Я стояла и держалась за дверцу шкафа.
– А это правда? – спросила я.
– Не знаю, – сказал он. – Может, и правда. Она мне тест показывала, а я его в руках не держал. Я не стал звонить, мам. Я ей сказал, что второй раз в это не полезу.
– Молодец, – сказала я.
– Так ты поможешь?
– Нет, Игорь.
Он посидел ещё немного, встал и ушёл. Дверь закрыл тихо, он всегда тихо закрывает.
Прошло три месяца.
Живут они у её матери, в комнате. Студию сдавать нельзя, там бетон, ремонт они делают сами по выходным. Игорь пишет мне раз в неделю два слова: «Мам, как вы». Я отвечаю: «Нормально». Кристина меня заблокировала везде, где можно.
На Восьмое марта никто не позвонил.
Настя в конце марта приезжала и сказала между делом, что видела Кристину у магазина на Речной. Куртка расстёгнута, и вроде живот.
– Мам, я не уверена, – сказала она. – Может, кофта.
Проверить я не могу. И если мне позвонят и скажут, что теперь правда, я не поверю ни одному слову – я сама сделала так, что правду мне в этот дом больше не принесут.
Николай ходит на стоянку, в ночь через двое. Платить не за что, а он ходит.
Коляска стоит у нас на балконе, серая с белым. Дашка катает в ней кукол и просит не убирать.
Права я была – или так нельзя, зимой, на улицу?
В марте я первым делом содрала с рам бумагу. Окна поставим летом.
Нам бы только пару дней пересидеть, а там посмотрим, — проговорил муж сестры стоя на пороге