— Мама говорит, что если папа её выгонит, она на улице останется! Куда ей идти? У неё зарплата тридцать пять тысяч!
А съёмная однокомнатная знаешь, сколько стоит? Двенадцать! И что останется? На коммуналку и на хлеб с водой? Она же погибнет!
Телефон на тумбочке завибрировал так резко, будто сам испугался позднего часа.
Марина отложила в сторону кружку с остывающим чаем и взглянула на экран. Мелькнуло привычное «Машка».
На часах было почти одиннадцать. Сердце неприятно кольнуло — младшая никогда не звонила так поздно просто поболтать.
— Марин… — голос в трубке срывался на откровенный, надрывный плач, перемежающийся судорожными вдохами. — Марин, можно я к тебе приеду? Пожалуйста.
— Ты где? — Марина уже на ходу застегивала молнию на толстовке, в голос добавляя максимум твердости, чтобы успокоить девчонку. — На улице? В такое время?
Вызывай такси, я оплачу, или садись на автобус, я встречу у остановки. Ты доберись только. Что случилось?
— Я уже у подъезда, пешком дошла, тут недалеко… — всхлипнула Маша. — Скоро буду.
Через пару минут в дверь тихонько постучали. Марина распахнула створку: на пороге стояла понурая фигура в слишком легкой куртке, с опухшими от слёз глазами и дрожащим подбородком.
Пятнадцать лет — возраст, когда любая трещина в привычном мире кажется концом света, а тут мир рушился целиком.
Марина молча втянула сестру в прихожую, стянула с неё ветровку, укутала в пушистый плед и усадила на диван, сунув в руки чашку горячего сладкого чая.
Сама пристроилась рядом, обняв за мелко подрагивающие плечи.
— Ну всё, выдыхай, ты у меня, все хорошо, здесь ничего с тобой плохого не произойдет, — мягко сказала Марина, поглаживая сестру по растрепанным волосам. — А теперь давай спокойно. Что произошло? Почему ты ревешь?
Маша сделала крошечный глоток, шмыгнула носом и, избегая смотреть сестре в глаза, выдавила:
— Ты же знаешь… что мама с папой разводятся?
Марина устало вздохнула и кивнула. Новость не была громом среди ясного неба — последние полгода в родительской квартире атмосфера напоминала минное поле.
Постоянные скандалы, ледяное молчание, чемоданы, которые то собирались, то убирались обратно в шкаф.
— Конечно, знаю, Маш, — ответила Марина ровным голосом. — Это же не секрет для нас с тобой. Все к тому шло.
— Нет, Марин, ты не понимаешь… — Маша отставила чашку, сжав пальцами край пледа. В её глазах плескался чистый ужас. — Мама придумала план. Такой… гениальный, как она говорит.
В общем, папина трехкомнатная в центре… ну, ты помнишь, она же добрачная, у неё на неё вообще никаких прав нет.
Мама считает, что это несправедливо. И она придумала, как сделать так, чтобы её оттуда не выгнали.
Марина насторожилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение к материнским махинациям.
— И как же?
— Короче, на суде по определению места жительства я должна заявить, что хочу остаться с мамой, — слова давались Маше с трудом, она заикалась и снова начинала плакать. — Мама говорит, что папа — человек с совестью, он детей своих безумно любит и никогда меня не обидит, не бросит на произвол судьбы.
И если я скажу судье, что выбираю маму, то папа из благородства и ради моего комфорта разрешит нам с мамой остаться жить в этой трешке. Типа, ему совестно будет позволить жить дочке где-то на съемной квартире.
Маша замолчала, тяжело дыша, ожидая реакции старшей сестры.
Марина опешила от такой циничной прагматичности. Потому что мама была права – отец всегда говорил о том, что его квартира всегда будет домом для его дочерей тоже.
Марину вон, после окончания института, никто не гнал – даже наоборот, говорил папа «живи, дочка, сколько хочешь, все нормально».
Ну да она хотела уже жить отдельно, да и понимала, что в родительской квартире личную жизнь особо не наладишь, вот и сняла себе однушку поближе к работе…
И вот на этой порядочности отца мама хотела сыграть, используя младшую дочь, как инструмент.
На несколько секунд в комнате повисло молчание. Марина внимательно посмотрела на заплаканное лицо сестры, собираясь с мыслями, и наконец задала главный вопрос:
— Маш, а ты сама… с кем из них остаться хочешь?
Пока Маша снова судорожно вытирала ладонями мокрые щеки, Марина на мгновение выпала из реальности, отрешенно глядя в стену.
Перед глазами словно в режиме ускоренной перемотки пронеслись картины из их с Машей общего прошлого.
Со стороны всё выглядело прилично: полная семья, ухоженные дети, чистая квартира, вовремя сделанные уроки.
Но стоило копнуть чуть глубже, как всплывал фирменный мамин почерк — тонкое, методичное выматывание нервов и манипуляции, от которых и у взрослых-то волосы вставали дыбом, а детская психика и вовсе трещала по швам.
Марина вспомнила, как в двенадцать лет впервые принесла из школы четверку по математике — обычную, рабочую оценку.
Мама тогда не ругалась громко, она просто трое суток ходила с лицом скорбной мученицы, вздыхала на каждый шорох и демонстративно отказывалась от ужина со словами «я столько сил в тебя вкладываю, а тебе плевать на мое здоровье, хочешь до инфаркта меня довести».
Марина плакала, уговаривала маму поесть и клялась, что в жизни больше не будет у нее ни одной четверки.
Второй эпизод всплыл так же отчетливо: канун Нового года, Марина подцепила грипп.
Вместо того чтобы просто уложить дочь, страдающую от высокой температуры, в постель, мама устроила грандиозную истерику на тему того, что Маринке вечно приспичит испортить праздник всей семье, ведь путёвки в гостиницу сгорели из-за неё, и теперь из-за её эгоизма все будут сидеть дома.
Чувство вины тогда въелось под кожу намертво.
Вспомнился и подростковый возраст, когда Марина впервые купила на карманные деньги кофточку не того фасона, который одобряла мать.
Мама тогда процедила сквозь зубы: «Надень-надень, пусть все видят, что у меня дочь одевается как уличная девка, пусть мне будет перед людьми стыдно».
А четвертый случай касался уже Маши. Пару лет назад младшая безумно хотела пойти на кружок рисования, но мама одним словом перечеркнула это: «Зачем тебе этой …енью страдать?
Ты мне лучше помоги по дому, а то отец потом скажет, что я тебя распустила и ты вырастешь эгоисткой, которая никого, кроме себя, не любит».
Марина моргнула, сбрасывая наваждение. Вся эта атмосфера психологического удушения, замаскированная под заботу о семье, стояла у неё в горле комком.
Мать умела выкручивать руки так, что жертва сама бежала исполнять её волю, чувствуя себя при этом последней …чью.
Маша меж тем немного успокоилась, шмыгнула носом и тихо, но твердо произнесла:
— Я с папой хочу остаться. С мамой я больше не могу… Я сойду с ума, если она рядом останется.
Марина кивнула, ни капли не удивившись этому ответу. Всё было абсолютно логично.
— Ну и отлично, — мягко, но уверенно сказала старшая сестра, беря Машу за холодные пальцы. — Значит, так и скажи на суде.
Прямо судье: «Хочу жить с папой». Ты уже не маленькая, твое мнение будут слушать.
Хватит с тебя маменькиных манипуляций.
Но вместо облегчения Маша вдруг снова закрыла лицо руками и зарыдала с новой силой, захлебываясь слезами.
— Марин… ты ничего не понимаешь… — всхлипнула она сквозь рыдания. — Всё совсем не так просто.
Маша уткнулась лицом в колени, плечи её содрогались от тяжелых, надрывных рыданий.
— Мама говорит, что если папа её выгонит, она на улице останется! Куда ей идти? У неё зарплата тридцать пять тысяч!
А съёмная однокомнатная знаешь, сколько стоит? Двенадцать! И что останется? На коммуналку и на хлеб с водой? Она же погибнет!
Марина тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри закипает смесь жалости к сестре и глухого раздражения к материнскому искусству манипуляций.
Она спокойно посмотрела на ревущую девчонку и задала вполне резонный вопрос:
— Маш, погоди. А как же я тогда живу? Напомни-ка мне, сколько я за свою однушку плачу? Те же двенадцать тысяч. И зарплата у меня сейчас, как у молодого специалиста на старте, ровно тридцать пять.
И ничего, не умерла, не на улице живу, нахожу и на продукты, и на проезд, и даже на колготки с кофе.
Почему я справляюсь, а наша мама с той же зарплатой вдруг «погибнет»?
Маша замерла, шмыгнув носом. Довод старшей сестры был не то что железным — титановым, и возразить на него было нечего, но страх, заботливо взращенный матерью в детской голове, цеплялся за каждую соломинку.
Девочка продолжала всхлипывать, и Марина поняла: разговорами тут не поможешь. Ребёнка нужно срочно выдергивать из этого истеричного кокона, переключать внимание и показывать, что мир не рушится.
Посмотрев на часы, которые показывали без четверти двенадцать, Марина решительно потянулась за телефоном. Гудки шли недолго.
— Алло? — раздался в трубке бодрый, ничуть не сонный голос бабушки — маминой мамы. — Марина? Ты чего в столь поздний час звонишь? Опять у тебя там кот соседский на люстре застрял или в кастрюле пригорело че?
— Ба, привет. Мы тут с Машкой у меня. Можно мы к тебе нагрянем? На минуту.
В трубке послышался короткий, хрипловатый смешок.
— А че нельзя-то? Шкандыбайте, я всё равно раньше двух ночи подушку давить не отправляюсь, книжку читаю.
Да и живешь ты в соседнем подъезде, чай, не на край света идти.
Жду…
— Ты у нас самая обеспеченная — золовка принесла свои долги и села ждать