Я сидела на кухне в старой Серёжиной футболке и пила кофе. Без молока, без сахара, чёрный, как я люблю. На часах – десять минут одиннадцатого утра второго мая. Тишина в квартире стояла такая, что слышно было, как у соседей сверху капает кран – кап, кап, кап, через равные промежутки.
Серёжа уехал на дачу к моей маме помогать с теплицей – огурцы высаживать. Уехал вчера утром, вернётся завтра вечером. Дочь Лиза в Питере с однокурсниками – у неё каникулы, она первый курс заканчивает, поехала с ребятами по музеям. И вот я одна. Впервые с февральских праздников.
Я никуда не торопилась. Я даже не умылась. Сидела в футболке и старых трико, волосы – в пучке резинкой, на лице – вчерашняя тушь, которую я поленилась смыть. Передо мной – телефон, в телефоне – список. «Майские дела для себя».
Помыть голову маской, которую купила в марте и не открывала.
Дочитать книгу про итальянскую медсестру, лежит на тумбочке три месяца с закладкой на сорок седьмой странице.
Сходить в баню одна. Без подруг, без графика. Просто сесть в парилке и сидеть.
Заварить чай с чабрецом и пить его весь день, перезаваривая.
Не варить ничего. Питаться сыром, хлебом и помидорами.
Я как раз решала, с чего начать – баня или книга, – когда в дверь позвонили.
Длинно. Уверенно. Как звонят, когда знают, что им откроют.
Я посмотрела на дверь. На себя в зеркале в прихожей – оттуда было видно, я с кухни как раз увидела свой пучок и пятно от вчерашнего томатного соуса на футболке. Звонок повторился. Потом ещё раз. И ещё.
– Маришка! Открывай, мы приехали!
Голос свекрови. Тамара Петровна. Шестьдесят восемь лет, голос как у строевого старшины, всю жизнь работала кладовщицей на хлебозаводе в Туле.
Я открыла.
Их было трое. Сама Тамара Петровна, в брючном костюме цвета мокрого асфальта, с чемоданом на колёсиках. Лидия – сестра Серёжи, моя золовка, сорок два года, разведена, живёт с матерью. В руках пакеты, набитые чем-то тяжёлым. И Костик – её сын, мой племянник, пятнадцать лет, прыщавый, в наушниках, с рюкзаком и большой коробкой.
– Ну вот мы и тут! – сказала Тамара Петровна и шагнула в прихожую, не разуваясь. – Сюрприз!
Я стояла в дверях босиком. На полу остались мокрые следы от их кроссовок – на улице моросило с утра.
– Тамара Петровна. Здравствуйте.
– Здравствуй, родная. Ну что встала, как столб? Серёжка где?
– На даче. У моей мамы.
– А, ну ладно, до завтра подождём. Мы на четыре дня. Ты ж не против? Я Серёжке вчера написала, он вроде не возражал, а потом телефон выключил. Мы места в маршрутке оплатили, билеты-то невозвратные, ну и поехали.
Я смотрела на чемодан. Большой, чёрный, на нём – наклейка тульского санатория, прошлогодняя.
– Тамара Петровна. У меня правда не подготовлено. Я отдыхаю. Я никого не ждала.
– Ой, Мариш, да что готовить, мы ж свои люди. Лидке постелешь в зале на диване, я с тобой в спальне лягу, Костя – на кухне на раскладушке. Раскладушка-то у вас жива? Ну вот и хорошо.
Лидия уже прошла на кухню. Поставила пакеты на стол. Из одного торчала упаковка пельменей – промышленная, килограммовая. Из другого – банка солёных огурцов.
– Мариш, у тебя кофе есть? Я с автобуса, четыре часа тряслись, голова трещит.
Костик молча сел на пуф в прихожей и начал расшнуровывать кроссовки. Грязь с них уже размазалась по нашему светлому ламинату – мы на него копили полгода, выбирали каждую доску.
Я закрыла дверь. Постояла секунду со спиной к ней.
Это было лет двенадцать назад. Лизе было семь. Серёжа работал тогда механиком на станции, я – в регистратуре поликлиники.
Тамара Петровна позвонила в среду:
– Маришка! Мы с Лидкой и Костиком к вам на выходные.
Я сказала:
– Тамара Петровна, у нас Лизка болеет. Температура поднялась, кашляет.
– Ну так а я что, чужая? Я же бабушка, помогу, посижу.
Они приехали в пятницу вечером. Лиза лежала с температурой тридцать восемь. Я дала ей сироп, укрыла. Тамара Петровна зашла в детскую, потрогала её лоб и фыркнула:
– Да нормальная девочка. Иди-ка на кухню, Маришка, Лида фарш привезла. Мы с дороги голодные, как волки, жарь котлеты, а я тут с внучкой посижу.
Я пошла жарить этот проклятый килограмм фарша. Бегала из кухни в детскую каждые пятнадцать минут. Тамара Петровна в это время сидела в зале и смотрела сериал на полную громкость. «Да спит она, что ты суетишься!» – отмахивалась свекровь.
Ночью сироп перестал действовать. Температура подскочила до тридцать девять и шесть. Лиза горела и тяжело дышала. Я схватила телефон, чтобы вызвать скорую.
– Какая скорая в два ночи?! – возмутилась Тамара Петровна, вышедшая из спальни. – Залечат ребёнка антибиотиками! Разотри водкой и дай пропотеть, я Сережку так всегда лечила!
Я её не послушала. Вызвала врачей. У дочери была пневмония. Мы лежали в больнице десять дней.
Серёжа тогда сказал:
– Мариш, ну мать же не медик. Она просто не поняла, хотела как лучше.
Я кивнула. Я хорошо умела кивать.
С тех пор – двенадцать лет – Тамара Петровна приезжала к нам на все праздники. Без звонка. С чемоданом. С дешёвыми продуктами, которые я потом часами готовила. Уезжала, оставляя стирку, гору посуды и фразу «хозяйственней надо быть, Маришка».
Я никогда не говорила «нет». Двенадцать лет.
Я вернулась на кухню. Лидия уже сидела за моим столом, на моём стуле, листала мой телефон – он лежал экраном вверх, она его развернула.
– Мариш, у тебя пароль стоит. А я хотела фотки Лизкины с Питера посмотреть.
– Лиза сама пришлёт, когда захочет.
Тамара Петровна вошла, уже без пиджака, в одной блузке.
– Мариш, ты что, чай не поставила? Мы ж с дороги.
Я подошла к чайнику. Включила. Достала три кружки. На автомате – из шкафа достала свою сахарницу, открыла, поставила. Достала заварник, насыпала заварки на четверых. Руки делали всё сами. Я смотрела на свои руки и не узнавала их. Они знали все движения наизусть – двенадцать лет дрессировки.
И тут я остановилась.
Я отпустила заварник. Поставила его на стол. Села напротив Лидии – на стул, на котором десять минут назад сидела одна и пила кофе.
– Тамара Петровна. Лида. Я не могу вас принять.
Тишина.
Тамара Петровна сначала улыбнулась. Подумала, что я шучу.
– Маришка, ну ты чего. Мы ж приехали уже.
– Я понимаю. Но я говорю – принять не могу. У меня выходные. Я планировала провести их одна.
– Так мы тебе компанию составим!
– Тамара Петровна. Я не хочу компанию.
Лидия положила телефон на стол. Посмотрела на меня тяжёлым, тамариным взглядом.
– Марин. Ты в порядке? Мам, у неё давление, наверное.
– У меня всё в порядке. Я просто говорю вам – я не приму вас на четыре дня. И на четыре часа не приму.
– Так а нам куда? – Тамара Петровна развела руками. – Мы за маршрутку заплатили. Гостиницу в праздники тут не снимешь, всё занято!
– Это не моя забота. Вы приехали без звонка. Без согласования со мной. Серёжи нет дома. Я вас не приглашала.
– Серёжка нас не отговаривал!
– Серёжа мне ничего не сказал. С ним я поговорю отдельно.
Костик в прихожей перестал шуршать кроссовками. Прислушивался.
Лидия покраснела пятнами – у неё всегда так, когда злится.
– Марина. Ты чего такого наелась? Это мать Серёжи. Это бабушка Лизы. Мы – семья! Мы же с добром приехали!
– Лида. Двенадцать лет вы приезжаете в этот дом, как в бесплатный санаторий. Я двенадцать лет вас кормлю, убираю за вами, сплю на полу. Лиза в семь лет чуть не задохнулась от пневмонии, пока я вам котлеты жарила, а Тамара Петровна телевизор смотрела!
– Какая пневмония? Марин, ты что старое попрёкаешь?
– Лид. А ты помнишь, как ты брала мою новую шубу «на пару месяцев», потому что у вас холоднее, и вернула с пятном, которое даже в химчистке не вывели? А мы на неё с Серёжей полгода откладывали.
– Господи, Марин, ну ты злопамятная! Случайно вышло!
– Помню. А ещё помню, как мы переводили Тамаре Петровне крупную сумму на «платную операцию на глаз». А операция, оказывается, была по квоте, бесплатно. Я узнала случайно. Деньги ушли на твои, Лида, долги по кредитам. Я тогда просто промолчала и перестала переводить.
– Маришка! – Тамара Петровна побледнела. – Ты что несёшь? Да как у тебя язык поворачивается?!
– Я двенадцать лет молчала. Сейчас не буду.
Костик тихо встал в прихожей. Надел кроссовки обратно.
Лидия посмотрела на мать.
– Мам, поехали. Я говорила, не надо было к этой ненормальной переться.
– Лидка, помолчи! Маришка… ты что себе позволяешь? Мы ж тебе как родные.
– Тамара Петровна. Ещё одно. Вы зимой сказали Серёже, что планируете свою однушку в Туле переоформить на Лидию. И ждали от нас помощи с бумагами. Серёжа сказал вам: «Марина не против». Так вот, это было не «не против». Это было «не моё дело». Это ваше наследство, я на него не претендую. Но и эта квартира – не общая семейная дача. Она куплена нами в ипотеку. Мы её четырнадцать лет выплачивали. Я её мою, я в ней живу, я в ней отдыхаю.
Тамара Петровна встала. Лицо у неё стало серым.
– Маришка. Ты мужа потеряешь.
– Возможно.
– Серёжа тебе этого не простит.
– Это ему решать.
– Лидка, собирай вещи. Едем на автовокзал.
Они собирались минут двадцать. Тамара Петровна – нарочито громко, с грохотом дёргая молнию на чемодане. Лидия – молча, поджав губы. Костик стоял у двери и смотрел в пол.
В прихожей Тамара Петровна обернулась.
– Я тебя двадцать с лишним лет знаю. Думала – тихая, хорошая жена сыну. А ты со счётами в кармане сидишь. Каждую копейку запомнила. Серёжке я всё расскажу.
– Расскажите. Я ему сама всё расскажу.
Дверь хлопнула.
Я постояла в прихожей. На ламинате – грязные разводы от обуви. На стуле – забытый пиджак Тамары Петровны. На столе – открытый пакет с пельменями, которые за этот час превратились в слипшийся, мягкий ком теста и мяса.
Я повесила пиджак в коридоре. Пельмени сгребла в мусорное ведро. Пол мыть не стала. Села на табуретку в прихожей и просидела минут десять, глядя на свои ноги.
Серёжа позвонил в семь вечера. Голос виноватый и растерянный.
– Мариш. Мама звонила. Плачет.
– Знаю. Я их не пустила.
– Маришка… Ну зачем ты так резко? Они ж с дороги, в автобусе тряслись.
– Серёж. Ты знал, что они едут?
Пауза.
– Ну… мама писала. Я ответил, что у нас вроде планов нет, я на даче буду.
– У тебя планов нет. У меня были планы. Ты со мной не согласовал.
– Мариш, ну я думал, ты ж всегда нормально принимала…
– Я всегда терпела. Это разное.
– Мариш, ну ты понимаешь, мать же.
– Серёж. Когда ты в реанимации лежал в двадцать втором, твоя мать приехала на один день, поохала и уехала обратно в Тулу. Сказала: «у меня там кошка некормленая». Я сидела неделю под дверями палаты одна. Мою маму ты сейчас не вспомнил – она тебя в теплицу свою повезла, кормит там сейчас, потому что ты ей как сын. А твоя мама сюда едет с чемоданом как в отель «всё включено».
– Мариш…
– Серёж, я тебе сейчас не скандал устраиваю. Я просто ставлю перед фактом: в этот дом твоя родня входит только после того, как ты спросишь меня. Если ты с этим не согласен – нам надо садиться и думать, как жить дальше.
Серёжа долго молчал. Я слышала, как у мамы на даче лает соседская собака.
– Я завтра приеду. Поговорим.
Положили трубки.
В среду я спускалась за почтой. Около лифта стояла Зоя Михайловна – соседка с шестого этажа, жена Тамариного двоюродного брата. Мы с ней лет пятнадцать здороваемся. Она увидела меня, картинно поджала губы и процедила:
– Ну ты и устроила, Марина. Тамара мне звонила, плакала. Родную кровь на улицу выгнала, на майские. Бесчеловечно как-то, не по-христиански.
Я спокойно нажала кнопку вызова лифта.
– Зоя Михайловна. А по-христиански — это врать про платную операцию на глаза, чтобы за мой счёт кредиты дочки закрыть?
Зоя Михайловна осеклась и заморгала.
– Ой, Марин… ну это дела семейные.
– Вот именно, Зоя Михайловна. Семейные. И они вас не касаются.
Двери лифта открылись, я шагнула внутрь и нажала свой этаж.
Шла по коридору и думала: завтра позвонит Лидия – обзовёт стервой. Послезавтра позвонит троюродная Серёжина тётя Валя. Через неделю Зоя Михайловна расскажет всему подъезду версию про злую невестку. Серёжа будет молчаливым месяц, а может, два – он у меня замыкается. Лиза, когда узнает, скажет: «Мама, ну ты могла мягче».
Будут пересуды. «Помните ту Марину, что свекровь выставила?»
Я знаю всё это наперёд.
Дома я заварила чай с чабрецом – я ж всё-таки собиралась это делать. Открыла книгу про итальянскую медсестру. Закладка на сорок седьмой странице, как и лежала. На пятидесятой я заплакала – не из-за книги, а просто от какого-то невыносимого облегчения.
К вечеру дочитала до сто двадцатой. Отложила. Пошла в ванную, наконец-то открыла маску для волос, которую купила в марте. Намазала. Обмотала голову полотенцем и сидела с этим полотенцем на диване, пила свой чай, перезаваренный в третий раз.
Это и был мой день.
Скажете – дорого мне обошёлся? Может, и дорого. Свекровь меня не простит. Лидия не простит. Серёжа простит, но осадок останется.
А с другой стороны – двенадцать лет я обслуживала чужих людей, закрывала глаза на их вранье, платила за их долги и ни разу не услышала банального «спасибо». Стоило один раз сказать «нет» – и я мгновенно стала чудовищем.
Так что я хочу спросить. Я что, правда такая плохая? Или просто все так привыкли ездить на мне, что испугались, когда я наконец-то сбросила их со своей шеи?
Чай остыл. Я заварила новый. Это, оказывается, и есть настоящий праздник – заваривать чай тогда, когда хочется тебе, а не тогда, когда в дверь позвонили.
Я уже думаю, что у него другая