— Вот Оксаночка — золото, не невестка! И банки, и борщ, и грядки. А ты, Марина, приехала на готовенькое, посидеть в теньке. Знай, чья это дача, и хозяев уважай!
Марина поставила миску с нарезанной зеленью на край стола.
Галина Петровна царила во главе длинного стола под навесом, в новой блузке в крупный синий горох, с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах. Юбилей. Шестьдесят пять. Полный двор родни, соседи, дым от мангала.
— Я и не спорю, — сказала Марина. — Хорошая дача.
— То-то же. — Свекровь повела рукой, унизанной кольцами. — Оксана, золотко, садись сюда, по правую. А ты, Марин, чего встала? Тарелки неси, салаты тащи. Ты ж без дела сидишь, белоручка.
Оксана, раскрасневшаяся, в фартуке поверх платья, уже несла к столу запотевшую трёхлитровую банку огурцов, прижимая её к груди, как награду.
— Да мне не в тягость, мам, — пропела она. — Я ж не белоручка. Это некоторые приедут — и в теньке. А я с пяти утра на грядках.
Марина пошла на летнюю кухню за тарелками.
Скважину бурил её Лёха. Два года назад, на квартальную премию — сто двадцать тысяч ушло вместе с работой бригады. Воды на этой даче до того не было — таскали из колодца через три участка.
Она вернулась с тарелками. Расставила.
— Вот, учись, Оксана, как городские-то умеют, — хохотнула свекровь гостям. — Ручки белые, а тарелочку поднести — это пожалуйста.
За столом засмеялись. Не все. Свёкор, Иван Тимофеевич, молча поддел вилкой солёный груздь и уставился в тарелку.
Марина села с краю.
Вторая волна пошла, когда гости стали хвалить участок.
— Галина Петровна, а теплица-то у вас знатная! — сказала соседка в панаме. — Поликарбонат, не то что плёнка.
— А как же! — Свекровь расцвела. — Это всё Оксаночка обустроила, рукастая моя. И теплицу, и душевую вон с бойлером. Сама всё, своими ручками. Не невестка — золото.
Марина смотрела на теплицу.
Поликарбонатную теплицу собирали позапрошлым летом. Мастер с соседней улицы, Витёк, ставил каркас четыре дня. Чек был на сорок восемь тысяч — она помнила, потому что переводила с карты и подписала в приложении «теплица, дача». Деньги её. Оксана в том мае загорала в Анапе и слала в семейный чат фото с пляжа.
— Своими ручками, — повторила Марина ровно.
— А чего? — Оксана поправила банку на столе. — Я ж тут живу считай. Грядки, банки, борщ на всех. А кто-то приедет раз в месяц нос попудрить.
— Бойлер тоже Оксана ставила? — спросила Марина.
— И бойлер! — отрезала свекровь. — Всё она. Руки золотые. А ты вот скажи, Марин, ты борщ-то варить умеешь? Хоть раз на эту семью наварила ведро? То-то. Сидишь, как фря городская.
Свёкор кашлянул. Промолчал.
Стиральную машину в дачный домик Марина привезла позапрошлой осенью. Своя, на ней теперь Оксана стирает рабочее. Душевая кабина с бойлером — её, восемьдесят с лишним тысяч с установкой. Казан с печью под навесом, под которым сейчас булькает плов, — её. Качели, на которых визжит внук Оксаны, — её, шесть тысяч на маркетплейсе.
Она посчитала как-то раз, ради интереса. За семь лет на эту дачу ушло около четырёхсот тысяч её и Лёхиных денег. Плюс ежемесячный перевод свекрови «на дачу, на свет» — пять тысяч, как часы, седьмой год.
— Умею, — сказала Марина. — Не варю. Это разные вещи.
— Слыхали? — Свекровь обвела стол. — Гордая. Вся в свою городскую породу.
Лёха в этот момент встал.
— Мам, ну хватит, ну юбилей же. Пойду мангал погляжу. — И ушёл к мангалу, хотя там уже всё прогорело.
Свекровь между тем разошлась. Подняла рюмку наливки.
— Я вот что скажу, родные. Дачу-то эту я Оксане с Колей отпишу. Они заслужили. Ходят за ней, пластаются. А то некоторые только пользуются, а вложить — вложить им жалко.
Гости одобрительно загудели. Оксана зарделась, прижала руку к груди.
— Ой, мам, да что вы…
— Заслужили, заслужили, — отмахнулась свекровь.
Марина молчала. Дачу записывают тем, кто за ней ходит. Логично. Только обустроена эта дача на её деньги, до последнего шурупа в теплице.
— А вы, конечно, не в обиде, Марин? — Свекровь прищурилась. — Вам-то зачем. Вам и так хорошо. Хотя… — она понизила голос, но так, чтоб слышали все, — оно и понятно. Детей-то нет. Не для кого стараться. Вон Оксана мне троих внуков принесла, а у вас с Лёшей — пусто. Оттого и на даче не приживёшься. Холодная ты, Марин.
За столом стало тихо.
Марина опустила вилку. Положила на край тарелки.
— Не приживусь, — сказала она. Ровно. И взяла кусок хлеба.
Свекровь, не дождавшись слёз, фыркнула и потянулась за салатом.
Вот тут и заговорил Витёк.
Его свекровь сама позвала — «по-соседски, на шашлык, человек хороший». Он сидел ближе к мангалу, в выцветшей футболке, ел плов из казана и до этого молчал. А тут, услышав про теплицу второй раз, вступил, поправить:
— Дак теплицу-то я ставил, Галина Петровна. И душевую. Мне за всё Марина Сергевна платила, я ж ей чеки отдавал, всё чин по чину. И за скважину Алексей рассчитывался. Хорошие люди, не торговались.
Стол замолчал.
Свекровь застыла с ложкой салата на весу.
— Чего? — Она моргнула. — Какая Марина?
— Дак вот эта, — кивнул Витёк на Марину. — Невестка ваша. Она ж всё и оплачивала. Бойлер выбирали с ней вместе, в магазине, я возил. Восемьдесят две тыщи вышло с установкой.
Тишину нарушал только внук Оксаны, который раскачивался на качелях и кричал «выше, выше».
Свекровь медленно опустила ложку. Салат сполз обратно в миску.
Марина достала телефон. Не для крика. Открыла приложение, нашла перевод. Развернула экран к свекрови — буднично, как меню показывают.
— Теплица — сорок восемь тысяч, позапрошлый май. Бойлер с душевой — восемьдесят две. Скважина — сто двадцать, Лёхина премия. Стиралка, на которой Оксана стирает, — моя, я привезла. Качели, на которых ваш внук качается, — мои. За семь лет — около четырёхсот тысяч. Плюс пять тысяч в месяц вам на дачу. Это и есть тот тенёк, в котором я, по-вашему, сижу.
Она убрала телефон.
— А теплицу ставили в мае позапрошлого года, — добавила она. — Оксана где в мае была? В Анапе. Я фото в чате видела. Кто платил, Галина Петровна?
Оксана открыла рот. Закрыла. Радушие сползло с лица.
— Ну я… я грядки же… борщ…
— Борщ из чьих продуктов? — спросила Марина. — Половину сумок я привожу. Это не упрёк. Это арифметика.
Свёкор вдруг отложил вилку.
— Галь, — сказал он тихо, в первый раз за вечер громко. — Дак и правда Маринины деньги. Я ж помню, как Лёшка скважину бурил, на премию. Чего ты на неё… Они обустраивали, мы пользовались.
Свекровь смотрела на мужа так, будто он заговорил на чужом языке.
Коля, старший сын, Оксанин муж, до этого молча наливавший, крякнул и подтвердил:
— Ну да, мам. Это Маринка с Лёхой тут всё. Мы-то с Оксаной только приезжали. Чего уж.
Свекровь сидела во главе своего юбилейного стола одна — с тем, что только что при всех записала Оксане, и с правдой, что записывать-то особо нечего.
Но Галина Петровна пошла на второй круг.
— Ну и что! — Раз ты, Марина, такая хозяйственная, раз уж начала — так и доделай! Забор вон стоит недокрытый, баню обещали поставить. Ты ж в семье. Кто, если не ты.
— А чего, — встряла Оксана, ожив. — Тебе ж не жалко, ты ж богатая. Нам-то откуда. Доделай уж по-родственному.
Марина смотрела на них.
Свекровь только что при свидетелях отписала дачу Оксане — и тут же требовала, чтобы Марина достроила на этой даче забор и баню. На чужой, теперь уже, для Марины, даче.
— Не жалко, — сказала Марина. — Вопрос в другом.
— В каком ещё другом? — насупилась свекровь.
— Дачу вы отписываете Оксане. Я слышала, гости слышали. — Марина встала, отряхнула колени. — Значит, и обустраивать её теперь Оксане. Своими золотыми ручками.
Лёха к этому моменту вернулся от мангала. Постоял. Послушал. А потом молча пошёл в дачный домик.
Через минуту он вынес оттуда — на руках, обхватив, — стиральную машину. Ту самую. Понёс к машине, к открытому багажнику. Ни слова не сказал. Просто грузил то, что они привезли.
— Лёша! — ахнула свекровь. — Ты куда стиралку?!
— Домой, мам, — буркнул он, не оборачиваясь. — Наша же.
Гости делали вид, что увлечены пловом.
Марина взяла со стола свою сумку.
— Спасибо за стол, Галина Петровна. Юбилей удался.
Прошло три недели.
Через золовку, Лёхину сестру Таню — она с роднёй каждую неделю созванивается, всех держит в курсе — дошло, что свекровь жалуется на всю улицу. На «неблагодарную Маринку, которая стиралку уволокла прямо с юбилея, людей опозорила». Про четыреста тысяч свекровь в этой версии не вспоминала.
Оксана, передавала Таня, заметно поскучнела. Выяснилось, что борщ варить — это одно, а платить за свет, за вывоз мусора и за достройку забора — совсем другое. Бойлер на душевой к августу потёк, чинить некому и не на что. Баню так и не начали. Качели стоят — внук вырос, не качается.
Свёкор, говорят, на стороне Марины. Сказал жене один раз: «сама всех распугала», — и больше в эту тему не лезет.
А Лёха в первый же будний день после юбилея отменил автоплатёж. Тот самый — пять тысяч в месяц, «дача, свет».
Марина в это не вникала. Стиральная машина встала у них на лоджии — Лёха подключил, работает. Жалоб свекрови она не слушала: Таня перескажет в двух словах, и хватит.
В выходные Марина завела дома тетрадку — куда вписывают платежи, чтоб не путаться. На первой странице, в графе «отменить», провела ручкой ровную линию через строчку «дача — перевод», до самого края листа.
Свекровь пилила меня, чтобы я экономила. Я сделала, как она просила, но в итоге она просила прощения