Маша стояла в дверях и прижимала к груди бумажный свёрток, перевязанный бечёвкой. Оля окинула её взглядом — куртка мятая с дороги, кроссовки стоптанные, сумка из кожзама с оторванной лямкой. Из комнаты донёсся смех Ирки, и Оля машинально шагнула чуть вбок, загораживая коридор, — будто не хотела, чтобы подруги видели золовку раньше времени.
— Проходи, Маш. Серёж, забери у сестры сумку.
Серёжа вышел из кухни с полотенцем через плечо, обнял Машу, и та ткнулась ему в плечо лбом, как делают маленькие дети. Кроссовки она стянула быстро, затолкала за обувницу подальше. Оля заметила — носки разные. Один серый, другой тёмно-синий.
— С дорогой всё нормально? Автобус не опоздал?
— Не-а, нормально. Четыре часа всего. Я тут привезла, — Маша протянула свёрток. — Это вам. В смысле, тебе. Ну, и Серёже.
— Спасибо, Маш, положи пока на тумбочку, потом посмотрю.
— Нет, это, ну, — Маша замялась, — я хотела, чтобы ты сейчас. Там ничего особенного, просто я сама делала.
Оля взяла свёрток. Лёгкий, мягкий. Бечёвка развязалась с одного движения. Внутри — бумага, простая, обёрточная, а в ней ткань. Четыре полотенца, льняные, плотные. По краям — вышивка: цветы, листья, какой-то орнамент. Красно-белое. Нитки чуть шершавые под пальцами.
— Ой. Красиво, Маш. Спасибо.
Сказала и убрала свёрток на тумбочку. Маша стояла, ждала чего-то ещё, но Оля уже развернулась к комнате.
— Пойдём за стол, все собрались уже.
Стол Оля накрыла ещё с утра. Куличи заказала в пекарне рядом с домом — по пятьсот рублей штука, зато красивые, с глазурью и сухоцветами сверху. Яйца красили с Серёжей накануне, половина потрескалась, но зато на столе стояли ещё творожная пасха от свекрови — Галина Петровна привезла в формочке, как положено — и мясная нарезка, и салат, и селёдка под шубой. Свекровь приехала первой, ещё до полудня, помогла расставить тарелки и убралась к себе в маленькую комнату — Серёжину бывшую детскую — отдохнуть с дороги.
Пасха в семье Серёжи была не про церковь. Скорее повод собраться, разговеться, посидеть. Оля это приняла легко — для неё и Пасха-то была скорее повод для красивого стола и фотографий. Первая Пасха замужем. Свадьба была в октябре, скромная, в ресторане на двадцать человек. Маша тогда приезжала тоже — тихо просидела в углу, подарила конверт с деньгами, пять тысяч. Оля потом Ирке сказала: «Ну хоть что-то». Ирка фыркнула: «Пять тысяч — это даже не сковородка нормальная».
Ирка и Света пришли к двум. Оля с ними дружила со студенческих времён. Ирка работала в банке, Света — в маркетинге, обе жили в Москве, обе привыкли к определённому уровню. Когда Оля вышла за Серёжу — инженера на заводе с зарплатой в сто двадцать тысяч — подруги вежливо промолчали, но Оля уловила. И Иркины взгляды на ремонт в их двушке-хрущёвке, и Светкино «мило» про кухню шесть квадратов.
Серёжу она любила. Честно. Но иногда ловила себя на том, что перед подругами хотелось доказать: она не «осела», не «сдалась». Она сделала выбор. И выбор этот — не ошибка.
— А это от кого? — Ирка заметила свёрток на тумбочке, когда шла мыть руки.
— От Маши, золовки. Она из Рязанской области, четыре часа на автобусе сюда добиралась.
— И что там?
— Полотенца. Льняные. С вышивкой.
Ирка хмыкнула, но промолчала. Потом за столом, когда все уже ели и разговор перескакивал с темы на тему, Света спросила:
— Маш, а ты чем занимаешься?
Маша, сидевшая с краю, подняла голову от тарелки. Она почти не ела — ковыряла вилкой салат.
— Я в библиотеке. Заведую детским отделом.
— О, в библиотеке, — Света кивнула так, как кивают, когда не знают, что сказать.
Повисла пауза. И тут Ирка — она всегда умела заполнить пустоту:
— А Оль, покажи всё-таки подарок-то. Интересно же, ручная работа.
Оля встала, принесла свёрток. Развернула при всех. Четыре полотенца легли на стол рядом с тарелками. Белый лён, красные нитки, аккуратные стежки.
— Ничего себе, — сказала Света. — Это ты вышивала?
— Угу, — Маша кивнула, и щёки у неё пошли розовым. — Два месяца. Я крестиком давно, с детства. Мама научила. Я думала, ну, на Пасху, в дом, для хозяйства.
— Полотенца? — Ирка повертела одно в руках. — Серьёзно? Это как если бы мне подарили швабру. В красивой обёртке.
Ирка засмеялась. Света улыбнулась — неуверенно, но улыбнулась. Маша смотрела на Олю. Ждала. Оля потом много раз прокручивала этот момент: Маша смотрела именно на неё. Не на Ирку, не на Свету. На Олю. Словно от Олиной реакции зависело, можно ли выдохнуть.
И Оля выбрала.
— Маш, ну ты на свадьбу тоже тряпки даришь? — сказала она тем самым тоном, который копировала у Ирки. Лёгким. Необидным вроде бы. Просто шутка. Все свои.
Серёжа поставил стакан на стол. Резко, со стуком. Но ничего не сказал. Маша опустила голову, убрала руки под стол. Ирка подхватила другую тему — что-то про ремонт, про то, как найти нормального плиточника в Москве. Света кивала. Маша молчала.
Оля села обратно, взяла вилку. Кусок кулича встал поперёк горла, но она прожевала.
Галина Петровна вошла в комнату через десять минут. Оля не сразу поняла, что свекровь всё слышала — стены в хрущёвке такие, что из детской до кухни каждое слово.
В руках у Галины Петровны был свёрток. Похожий на Машин, только бумага пожелтевшая.
Она положила его на стол, прямо на Машины полотенца. Развернула. Внутри — тоже лён, тоже вышивка. Только нитки выцвели, и ткань истончилась на сгибах.
— Вот, Оля. Раз от Маши тебе полотенца не подходят — возьми мои. Им тридцать лет. Вышивала моя мать. Тоже, видимо, тряпки.
Голос у Галины Петровны был ровный. Без крика, без надрыва. Она не смотрела на Ирку, не смотрела на Свету. Только на Олю.
— Галина Петровна, я же не в том смысле, — начала Оля.
— Ты в том. Ты именно в том самом смысле. Моя мать вышивала всю жизнь. Маша у неё научилась. Маша не спала два месяца — каждый вечер после работы садилась и вышивала. Она лён покупала на ярмарке, ездила за ним в Рязань, два часа на электричке в одну сторону. Больше двух тысяч потратила на одни нитки. Это не считая рук.
— Мам, — Серёжа встал.
— Сядь, — Галина Петровна даже не повернулась к сыну. — Я закончу. Оля, я не буду устраивать сцену. Мне шестьдесят два года, и на сцены у меня здоровья нет. Я просто хочу, чтобы ты знала одну вещь. Когда в доме не ценят ручную работу — это не про полотенца. Это про людей.
Галина Петровна забрала свой свёрток и ушла обратно в комнату. Дверь закрыла тихо.
Тишина длилась секунд пять. Потом Ирка откашлялась:
— Ну, строгая у тебя свекровь.
— Да ладно, — Оля махнула рукой. — Поколение такое. Обижаются на всё. Давайте чай, что ли.
Она встала, включила чайник. Руки делали привычное — чашки, сахарница, заварка. Света заговорила о чём-то, Ирка подхватила. Маша за столом сидела ещё минут пять, потом тихо встала.
Серёжа нашёл сестру в прихожей — она уже натягивала кроссовки.
— Маш, ну ты чего. Куда?
— Серёж, я поеду. Устала с дороги. Тут автобус в семь ещё есть.
— Да ты что, оставайся, ночуй.
— Не, я поеду. Мне завтра в библиотеку, у нас понедельник — приёмный день. Не переживай, нормально всё.
Она обняла его, быстро хлопнув по спине, и вышла. Серёжа стоял в прихожей, прислонившись к стене. Потом вернулся на кухню, молча начал убирать со стола. Оля хотела что-то сказать, но он не смотрел на неё.
Машины полотенца так и лежали на столе, между тарелками. Оля убрала их позже — завернула обратно в бумагу и засунула на антресоли, за коробку с ёлочными игрушками.
Следующие две с лишним недели прошли тихо. Не то чтобы что-то случилось — скорее наоборот. Серёжа приходил с работы, ужинал, уходил в комнату. На вопросы отвечал коротко, не грубо, но так, будто экономил слова. Оля сначала списывала на усталость — на заводе конец квартала, отчёты, планёрки. Потом на весну. Потом перестала искать объяснения.
Галина Петровна не звонила. Обычно звонила раз в неделю, по субботам — спросить про здоровье, рассказать про давление, поворчать на соседей. После Пасхи — тишина. Оля один раз набрала сама. Свекровь взяла трубку, поговорила три минуты, ровным вежливым голосом, как с чужой, и сказала: «Ну ладно, Оль, мне пора». И повесила трубку.
Майские приближались, и Оля ждала поездки на дачу. Дача была в Тульской области, родительская, — небольшой дом с участком, куда семья собиралась каждый май. Оля там ни разу не была: свадьба осенью, зимой не сезон. Она даже присмотрела в «Леруа» плетёные кресла для веранды — по четыре с половиной тысячи за штуку, думала порадовать.
Серёжа сидел на кухне вечером, крутил в руках телефон.
— Оль, мне надо тебе кое-что сказать.
— На дачу когда едем? Я думала, второго или третьего.
— Мы не едем.
— В смысле — не едем? У тебя отгулы же, ты говорил.
— Отгулы есть. Я еду. Ты — нет.
Оля села напротив. В животе ёкнуло, как на кочке.
— Почему?
Серёжа положил телефон экраном вниз.
— Маша не хочет, чтобы ты приезжала. Мама тоже. Пока не готова.
— Не готова? Серёж, это из-за полотенец, что ли? Полмесяца прошло.
— Не полмесяца. Для Маши не полмесяца. Она тебе два месяца этот подарок делала. Каждый вечер после работы садилась и вышивала.
Оля открыла рот, закрыла.
— Я знаю, что два месяца, — тихо сказал Серёжа. — Галина Петровна за столом сказала. Я просто не хотел тогда при всех добавлять.
Пауза. Серёжа потёр переносицу.
— Маша меня попросила позвать Наташу.
— Какую Наташу?
— Наташу. Мою бывшую.
Оля уставилась на него.
— Ты сейчас серьёзно?
— Они дружат. Маша ей прошлой зимой шарф связала, и Наташа потом ходила в нём не снимая. Фотки в ВК выкладывала, писала, какая Маша рукодельница. Маша потом маме звонила счастливая — впервые за долгое время. Ей важно, когда ценят. Не деньги, не цена подарка. Ей важно, чтобы человек посмотрел и увидел, что там работа. И время. И она.
— Серёж, я просто пошутила.
— Нет. Ты не пошутила. Ты выбрала, перед кем выглядеть крутой. И выбрала не нас.
Он встал и вышел из кухни.
Наташу Оля знала заочно. Серёжа с ней встречался два года, расстались за полгода до Оли. Расстались мирно — просто не сошлись. Наташа работала ветеринаром в клинике на окраине, получала немного, снимала комнату. Серёжа о ней говорил редко, но без злости. «Нормальная, — сказал как-то. — Просто не сложилось».
Оля тогда не ревновала. А сейчас бывшая ехала на дачу к её свекрови, к её золовке. Сидела бы за столом, на котором должна сидеть Оля. Помогала бы Галине Петровне сажать помидоры. Пила бы с Машей чай на веранде. И Маша подарила бы ей что-нибудь — носки вязаные, салфетку, прихватку. И Наташа бы обрадовалась. Искренне. Без Иркиного хмыканья в голове.
Серёжа уехал второго мая, рано утром. Поцеловал Олю в щёку, сказал: «Вернусь шестого». Оля кивнула. Спросить «А как же я» не смогла — не потому что гордость, а потому что знала ответ.
Три дня одна в квартире. Оля убрала кухню, перебрала шкаф, вытащила зимние вещи на балкон проветрить. Ирке позвонила. Ирка сказала: «Да забей, помирятся. Свекровь — она и в Африке свекровь». Света написала: «Держись, подруга». И то и другое было как жвачка — пожевал и выбросил.
Четвёртого мая, перед сном, Оля зачем-то открыла ВКонтакте. Не искала специально — просто листала ленту. И наткнулась на Машин пост. Фотография: деревянная веранда, на перилах сохнет мокрая тряпка, в кадре — край стола с чашками и тарелка с пирогом. А на стуле, спиной к камере, кто-то в вязаном шарфе. Том самом, красно-белом, Машином. Подпись: «Первый день на даче. Хорошо, когда свои рядом».
Сорок два лайка. Комментарий от Наташи: «Спасибо за выходные, Машуль. Пирог бесподобный».
Оля закрыла телефон. Открыла снова. Посмотрела на фотографию ещё раз — на чашки, на веранду, на шарф на чужих плечах. Потом встала и полезла на антресоли.
Стояла на табуретке, вытаскивала коробки. Обувь, старые журналы, ёлочные игрушки. За игрушками — бумажный свёрток. Бечёвка.
Оля слезла, села на пол в прихожей прямо на коврик. Развернула бумагу.
Четыре полотенца. Белый лён, красная вышивка. Цветы, листья, орнамент. На Пасху она посмотрела на них десять секунд. Не разглядела.
Сейчас разглядела.
Вышивка была мелкая, плотная. Каждый крестик ровный, один к одному. На двух полотенцах — цветочный узор по всему краю, сантиметров пять шириной. На третьем — птицы, две, друг напротив друга. На четвёртом — самом большом, банном — узор попроще, но в углу, в нижнем правом, мелким крестиком, красным по белому, были вышиты буквы.
О + С.
Оля провела пальцем по ниткам. Чуть выпуклые, шершавые. Каждая буква — сантиметра полтора высотой. «О» — ровное, аккуратное. «С» — с маленьким завитком внизу, как в прописях.
О — Оля. С — Серёжа.
Маша вышивала их инициалы. Два месяца по вечерам, после работы в библиотеке, за столом в своей однушке в посёлке под Рязанью. Покупала лён на ярмарке — два часа на электричке в одну сторону, два обратно. Подбирала нитки. Считала крестики. И в углу, где никто не заметит сразу, где нужно присмотреться, — поставила их имена вместе. Тихое «я рада, что ты у моего брата».
А Оля сказала «тряпки».
Она достала телефон. Нашла контакт: «Маша (Серёжина сестра)». Сама так записала — в скобках, чтобы не перепутать с коллегой.
Позвонить — одно нажатие. Сказать — три слова, которые ничего не отменят. Не отменят Иркиного смеха, не вернут тот вечер, когда Маша натягивала кроссовки в прихожей. Но может, Маша возьмёт трубку.
Оля прижала полотенце к коленям и нажала.
На свекровь гадалку натравила